Таких не берут в космонавты. Часть 1 (СИ) - Федин Андрей - Страница 13

Виктор Семёнович развёл руками — стряхнул на скатерть с ладони хлебные крошки.

Я взглянул на аквариум, где лениво плавали стайки гуппи и меченосцев, а на дне лежали усатые сомики (точного названия которых я не вспомнил).

— Витя, я очень надеюсь, что ты больше не притащишь домой этих рыб, — сказала Вера Петровна. — Ты из-за них нервничаешь. Того и гляди, снова курить начнёшь.

— Да, папа, может, хватит уже убивать бедных барбусов? — спросила Иришка.

Виктор Семёнович нахмурил брови, взял со стола пустую курительную трубку, сунул в рот загубник.

«Эмма, — сказал я. — Расскажи мне, почему дохнут в аквариумах барбусы».

«Конечно, господин Шульц. Барбусы, или усачи — это рыбы семейства Карповые…»

Я допил из чашки чай, откинулся на спинку стула.

Посмотрел на нервно покусывавшего трубку Иришкиного отца и сообщил:

— Виктор Семёнович, мне известно, что барбусы очень чувствительны к плохой воде. В особенности, к высокому содержанию в воде нитратов. Я слышал, что содержание нитратов в аквариумной воде повышается из-за перекармливания рыб. Избыток корма приводит к увеличению отходов, и, как следствие, к увеличению содержания в воде нитратов.

Лукин вынул изо рта трубку, задумчиво потёр подбородок.

Я продолжил:

— Содержание нитратов зависит ещё и от частоты смены воды. Но я уверен, что воду в аквариуме вы меняете часто. Но вы не думали, что для такого большого количества рыб у вашего аквариума слишком маленький объём? Посчитайте: для одного барбуса требуется минимум два литра воды. Для скалярии десять литров. А для гуппи, неона или меченосца по два литра на особь.

Виктор Семёнович взглянул на свой аквариум, громко хмыкнул.

Он посмотрел на жену и заявил:

— Вера, я давно тебе говорил, что мне нужен аквариум побольше!

— Витя, тебе нужно рыб поменьше, — ответила Вера Петровна.

Виктор Семёнович словно не услышал её ответ: он повернул в мою сторону лицо, указал на меня трубкой.

— Ты умный и эрудированный парень, Виктор, — сказал он. — Странно, что раньше я этого не замечал. Нам с тобой нужно чаще беседовать. Определённо.

После ужина Иришка отправилась на кухню мыть посуду. Вера Петровна надела очки (они её будто бы состарили на пару лет), вооружилась иголкой и ниткой — уселась штопать мужу носки. Виктор Семёнович расположился в гостиной за столом — чиркал карандашом в блокноте: подсчитывал оптимальный объём аквариума.

Я вернулся в свою комнату.

Заметил, что за окном стемнело. Не включил в комнате свет — подошёл к окну, разглядывал сквозь стекло освещённый одиноким фонарём двор.

Сообщил:

«Эмма, я помню этот случай с барбусами. В прошлый раз они тоже сдохли. Школьный сарай сегодня сгорел — так же, как и тогда. Эмма, я всё больше склоняюсь к мысли, что вернулся в прошлое. Уж очень знакомо всё вокруг меня сейчас выглядит. И этот портрет Гагарина в тетради Лёши Черепанова — мелочь, но знакомая».

Я скрестил на груди руки. Поднял взгляд на тёмное небо, где заметил светлое пятно — это пряталась за облаками луна.

«Эмма, в гейдельбергской клинике я провёл полтора года. За это время наука наверняка шагнула вперёд. Но я сомневаюсь, что учёные придумали такую виртуальную реальность, которая создавалась бы разумом и воспоминаниями погружённого в неё человека. Если только я не стал частью некого эксперимента».

Я хмыкнул, качнул головой.

«Сомневаюсь только, что немцы отважились бы на такой эксперимент, не взяв с меня предварительно пару десятков согласий и не подсунув мне на подпись толстую кипу всевозможных документов. Как это было перед установкой в мою голову того чипа. Эмма, поищи-ка в интернете: не упоминали ли там о похожих экспериментах».

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос», — произнёс у меня в голове голос виртуальной помощницы.

«Эмма, найди мне любые упоминания в сети об экспериментах, в которых фигурируют впавшие в кому люди и виртуальная реальность».

Уже через секунду Эмма ответила:

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует».

«Так я и предполагал. Спасибо, Эмма».

В кровать я улёгся с мыслью, что вряд ли скоро усну. Думал, что пролежу до утра, поглядывая на чёрный прямоугольник окна и прислушиваясь к доносившемуся из-за шкафа Иришкиному сопению. Мне казалось, что за проведённые в гейдельбергской клинике месяцы я выспался на годы вперёд. Прикинул, какие запросы сделаю ночью Эмме для поиска в интернете. Мысленно подбирал для них точные формулировки, чтобы не выслушивать бесконечные «повторите запрос» и «запрошенная вами информация отсутствует».

Проснулся от громкого дребезжания будильника, стоявшего на тумбе около Иришкиной кровати. Услышал, как недовольно застонала разбуженная будильником Лукина. Зажмурился от света торшера, вспыхнувшего рядом с кроватью моей двоюродной сестры. Окинул взглядом погружённую в полумрак комнату — убедился, что открыл глаза не в больничной палате. Увидел всё те же полки с книгами, прикрытое шторой окно и письменный стол, около которого на стуле со вчерашнего дня стоял мой школьный портфель.

Заявил:

«Эмма, вариант со сном теперь точно отпадает. Потому что за семьдесят шесть лет своей жизни я ни разу не видел сон во сне. А сегодня ночью мне приснилось, что я пел на сцене в Москве. На той самой сцене, где у меня впервые сорвался голос. Причём, в том сне я чётко осознавал, что сплю. Но всё равно мне этот сон не понравился. Я вспомнил тот свой детский испуг. Это было неприятно. Я рад, что проснулся. И вдвойне рад тому, что проснулся здесь, в этой комнате, а не в больничной палате. С добрым утром, Эмма!»

«С добрым утром, господин Шульц!»

Ещё вчера я выяснил, что Иришкины родители просыпались почти на час раньше нас. Они отправлялись на работу, когда мы с Иришкой только-только шли умываться. Сегодня спросонья я услышал их голоса, доносившиеся из гостиной — звучали они бодро, хоть и безрадостно. В мою часть комнаты заглянула Иришка. Она увидела, что я уже уселся на кровать. Сообщила, что первая займёт уборную. Я рассеяно кивнул ей в ответ. Слез с кровати, подтянул трусы. Босиком прошлёпал за шкаф, взглянул на своё отражение в зеркале — убедился, что постарел за ночь не больше, чем на сутки.

— Ещё один день… — пробормотал я. — Это хорошо. Это значит, что возможен и третий, и четвёртый.

Зевнул, пригладил на голове волосы и вернулся в свою часть комнаты. Потёр пальцем ссадины на костяшках правой руки. Смутно припомнил, что поранил руки ещё в Москве: подрался с незнакомыми парнями в парке Горького. Я наклонился и без особого труда дотянулся ладонями до покрытого пёстрой ковровой дорожкой пола — мои колени при этом даже не дрогнули. Я тут же принял упор лёжа (упёрся в пол кулаками) и пятьдесят раз отжался (не вспотел и не запыхался при этом). Сердце в груди билось ровно и спокойно, будто оно и не почувствовало нагрузку. Я улыбнулся, кивнул.

— Gut, — сказал я. — Das ist sehr gut. Просто прекрасно.

Сегодняшнее утро отчасти повторило вчерашнее: та же мятная зубная паста, земляничный запах мыла, жареная картошка и чай на завтрак. Вот только сегодня чай был горячим, а картофель тёплым. Иришка во время завтрака не хмурилась, а весело щебетала.

Моя вчерашняя школьная форма (брюки, рубашка и пиджак) всё ещё сохла на верёвке над ванной. Поэтому я сменил наряд. Натянул на себя джинсы, бежевую рубашку и чёрно-белый полосатый джемпер. Взглянул на своё отражение в зеркале.

Отметил, что такое сочетание цветов в школьной одежде моя вторая жена наверняка бы раскритиковала. Галстук я сегодня не одел (хотя нашёл у себя в чемодане ещё парочку — таких же кричаще-ярких, как и вчерашний). Начистил ваксой ботинки.

Поход до школы тоже лишь частично походил на вчерашний. Школьники во дворе здоровались не только с моей сестрой, но и со мной. Мы встретили всё тех же катавшихся на портфелях с горки мальчишек. Вот только Иришка сегодня держала меня под руку.