И в болезни, и в здравии, и на подоконнике (СИ) - Стешенко Юлия - Страница 54

- Ты разуваешься? – спросил Стэн, уже прикидывая, как будет стаскивать с Деллы кроссовки.

- Нет. Нирмала, - Делла тыкнула палочкой в свои кроссовки, потом в ботинки Стэна. – Пошли.

Под потолком сами по себе зажглись круглые светильники – будто странные плоды, которые, созревая, наполняются не сладким соком, а светом. Стэн прошел в небольшую гостиную, уставленную длинными рядами книжных полок, бесстрашно взбиравшихся по стенам до самого верха.

- Садись, - Делла кивнула на узкий диванчик, и сама опустилась в кресло. Разноцветный тряпичный коврик лежал между ними, как водораздел.

– Кофе хочешь? Или поесть? Нормального у меня ничего нет, но какую-нибудь заварную дрянь приготовить можно.

- Нет, спасибо. Отдыхай, - отказался Стэн. От мысли о еде немного подташнивало.

- Точно? Потому что я кофе все-таки хочу, - Делла попыталась выбраться из кресла, и Стэн тут же поднялся, сбрасывая на диван куртку. Собственная обнаженная кожа ощущалась чудовищно неуместной – как будто вышел на трибуну голым, но Стэн взял себя в руки.

- Да сиди ты, я сам сварю. Где у тебя кофе?

- Круглая керамическая банка на столе. С подсолнухом.

Кухня обрушилась на него взрывом цветов. На тусклых, офисно-бежевых полках выстроились зеленые чашки и оранжевые тарелки, убогий колченогий стол покрывала синяя скатерть, а на печке сиял глянцево-красными боками чайник. Либо эту комнату обставляли два человека с совершенно разными вкусами, либо Делла арендовала квартиру, забивая полнейший болт на ремонт.

Стэн не секунды не сомневался, какое из предположений было правильным.

- Мрау, - заявила Мелочь, тяжело вспрыгивая на подоконник. Стэн обернулся в поисках миски и обнаружил ее в углу – совершенно полную.

- Лгунья, - упрекнул он кошку и заглянул в банку с подсолнухом. Там действительно обнаружился кофе, на вид вполне приличный, и Стэн захлопал дверцами шкафов, подбирая подходящую посуду. – Тут какой-то ковшик маленький, медный. А возьму его?

- Да, конечно, - согласилась Делла. Судя по тусклому голосу, ей было совершенно все равно.

Радуясь возможности хоть чем-то занять руки, Стэн набрал воды, поджег зажигалкой газ и поставил ковшик на огонь. Мелочь сидела на подоконнике и таращилась ему в спину неодобрительным взглядом так, как это умеют только кошки, – пристально, не мигая, ни на секунду не теряя концентрации. Стэн потянулся, чтобы погладить ее, но Мелочь выгнулась, утекая из-под пальцев. Морда ее выразила безграничное отвращение.

- Ну и ладно. Не больно-то и хотелось, - огрызнулся Стэн, отворачиваясь к плите. Вода начала закипать, и он, тщательно отмерив две ложки, сыпанул в ковшик кофе. Поднялась густая бурная пена, и кухня наполнилась плотным горьковатым ароматом. Торопливо отставив ковшик в сторону, Стэн обследовал полки. Соль, сахар, стратегический запас спагетти… Внизу обнаружился небольшой пакет шоколадных медалек и запечатанная коробка печенья. Стэн безжалостно вскрыл ее и разложил по тарелке обсыпанных сахаром кошечек, собачек и рыбок.

- Вот, готово.

Он поставил перед Деллой самую большую чашку, доверху наполненную обжигающим кофе, а рядом – шоколад и печенье.

- Я не хочу, - поморщилась Делла.

- А придется. Я к тебе в двенадцать приехал, а сейчас почти шесть.

В голове далеким эхом прокатился голос сержанта, объясняющий ушастым салагам, что лучший способ убеждения – личный пример. И Стэн, сжав до желваков челюсти, взял липкую от сахара рыбку.

- Я что, один буду есть? Давай!

Под его пристальным взглядом Делла развернула фольгу и откусила половину медальки.

- Все? Доволен?!

- Да. Это разумный выбор. Ты молодец.

Они пили кофе молча, изредка поглядывая друг на друга. Стэн остро жалел, что в доме у Деллы нет телевизора – он заполнил бы эту вязкую, настороженную тишину, заглушил мысли бессмысленными рассказами о фактах, которые никого не интересовали. Но телевизора не было, поэтому Стэн молча ел печенье, провожая взглядом каждую крошку, упавшую на грудь и на живот. Отряхиваться было неловко, а сидеть обсыпанным крошками - неприятно.

Когда кофе закончился, Стэн, побуждаемый смутно-магическими ассоциациями, повернул чашку, разглядывая растекающийся осадок. Извивающиеся линии сложились в знакомые очертания.

- И что там? – спросила Делла.

- По-моему, хуй, - ответил Стэн, пораженный ошеломительной точностью гадания. – Да я ебаный Нострадамус!

Потом Стэн собрал чашки и пошел отмывать их в холодной, до ломоты, воде. Горячую он не включал в надежде, что боль заглушит навязчиво шепчущий голос.

Ты слетел с катушек. Ты убил человека – не вооруженного солдата, бойца вражеской армии, а обычного американца. Ты не сдался полиции, не застрелился, а просто трусливо запрятал труп. Хотя нет, даже этого ты не сделал. Труп спрятали за тебя. А ты просто побежал за помощью, как испуганный первоклашка, ты чуть не плакал, когда исповедовался Делле. Переложил свой груз на чужие плечи. Делла ушла из госпиталя. Из-за тебя. Она прервала лечение. Из-за тебя. Сейчас ей больно. Из-за тебя.

Ты нихуя не смог.

Ты облажался, Стэн Паттерсон. Целиком и полностью облажался.

Очарованный вкрадчивым шепотом, Стэн замер, уставившись на струю воды.

- Эй, какого хрена?! – Делла выдернула у него чашку и начала растирать пронзительно-багровые пальцы. – Ты чего?

- Не знаю, - Стэн смотрел на свои руки в ее ладонях, как на чужие. Ему не нравились пальцы – слишком короткие, с грубо остриженными ногтями. Ему не нравились запястья – слишком широкие, и ладони – слишком жесткие.

Ему ничего не нравилось.

- Стэн? Ты как? – заглянула ему в глаза Делла.

- Херово, - честно ответил Стэн. – Так херово, что хочется вскрыть себе череп, достать мозги и прополоскать в хлорке. Как ты думаешь, это нормально или я с ума схожу?

- Не знаю.

Делла тоскливо посмотрела на его руки, по-прежнему красные, совершенно не согревшиеся в ее холодных ладонях. Это потому, что у нее кровопотеря, - шепнул все тот же вкрадчивый мерзенький голос. Которая так и не восстановилась. Потому что ты муда-а-а-а-ак…

- Таапа! – Делла щелкнула пальцами, и тепло окутало их сомкнутые ладони. – Вот, так-то лучше. Стэн, ты совершенно не обязан здесь торчать. Я понимаю твои благие порывы и очень за них благодарна – но вообще-то я ведьма. Мне не нужно вставать, чтобы вымыть чашки. Это если я вообще захочу их мыть, а я знаешь ли, могу и хер забить. Чистоплотность не мой конец. Возвращайся домой, все будет хорошо, честно слово, - она улыбнулась, и Стэн почувствовал, как желудок у него сжимается в комок, выплескивая в гортань едкую, кислую, смердящую кофе массу.

Стэн знал, какой поступок будет правильным. Нужно вежливо попрощаться и уйти. Не надоедать. Не жаловаться. Не давать волю слабости, расползающейся внутри, как раковая опухоль.

Нужно уйти, и кататься по городу до поздней ночи, надеясь, что отец не дождется и уснет, слушать голоса в голове и отвечать им, и соглашаться с ними.

Но бывают дни, когда ты отлично знаешь, какие поступки правильные, а какие - нет. Вот только нихуя это не останавливает.

- Я не хочу, - сказал Стэн. – Дома отец. Если я посмотрю ему в глаза, то ебнусь.

- Ладно, - согласилась Делла так естественно, будто полуголые мужики каждый день к ней ломились. – Тогда я увеличу диван. А ты позвони отцу, скажи, что остаешься у меня на ночь.

Уснуть не получалось. Делла растянула диван до размеров отличной кровати, они совместно отрегулировали уровень мягкости, высоту подушки и степень кусачести шерстяного одеяла. Все было идеально. Точно так же, как в казарме. Стэн должен был заснуть сразу же. И все-таки он лежал, таращился в потолок и слушал звуки ночи. Где-то далеко, на самой границе восприятия, звучала песня – меланхоличное тоскливое кантри. В трубах булькала вода, на улице завывал ветер, швыряя в окно прозрачные облачка замерзшей водяной пыли. Кристаллики льда ссыпались по стеклу с сухим шелестом. Время от времени из спальни слышался шорох и скрип пружин: Делла переворачивалась во сне, и от осознания того, что в соседней комнате, на расстоянии тридцати футов, лежит девушка в одной только футболке с жирафиком, становилось… не по себе. И ладно бы Стэна снедала похоть – так нет же. Его накрывало внезапными волнами удушающей нежности, потом приходила тревога, а за ней – расплывчатое, безадресное раздражение и едкое чувство вины. Эти эмоциональные качели нехуево так утомляли. Пару раз Стэн, изжеванный смутным волнением, вставал и бесшумно крался через гостиную, останавливался на пороге распахнутой двери. Он смотрел на спящую Деллу, свернувшуюся под одеялом калачиком, и не понимал, что делать дальше. И нужно ли делать хоть что-нибудь?