Прятки в облаках (СИ) - Алатова Тата - Страница 23

— Я не знаю, — мягко произнес Дымов.

***

В общагу они вернулись притихшими и усталыми.

Вика уже готовилась ко сну, валялась в пижаме на кровати с откинутым балдахином, с кем-то активно переписывалась в телефоне.

Аня корпела над домашкой.

— Где вы ходите, — проворчала она, — ночь на дворе.

Маша посмотрела на нее и похолодела от ужаса: учеба! Домашка! Она даже не бралась на нее!

— Ой-ой! — вырвалось у нее. — Завтра же механика!

И она бросилась к своим тетрадкам и чертежам, мигом позабыв и о Дымове, и о Вечном Страже, и о Лене Мартыновой, которая то ли убийца, а то ли честный человек, пусть и не слишком приятный.

— Рябова, Рябова, — Вика потрясла телефоном, — ты уже слышала, да?

— Что? — у Маши не было времени на очередные глупости, и ее голос прозвучал слишком зло.

— Значит, уже слышала, — разочаровалась Вика. — Вот уж не думала, что этот Греков предпочитает болонок.

— Андрюша? — Маше резко обернулась к ней. Лиза-Дымов копошился в своем шкафу, собираясь в душ. Аня подняла голову от учебника и теперь смотрела на Вику с осуждением и предостережением.

— Ну эта, первокурсница, Лыкова, или как ее там. Мелкая блондинка, — Вика вскочила с кровати и быстро подошла к Маше, сунула под нос телефон. На снимке Андрюша и Лыкова обнимались в ореоле розового сердечка.

«Любовь это так приятно», — писала Лыкова.

Маша отвела от себя телефон.

— А… Подумаешь, — пролепетала она.

— Ой, да не переживай ты из-за Грекова, — попыталась утешить ее Аня. — Нашел время за первогодками бегать, когда ты в опасности. А еще друг называется.

— Я и не переживаю, — Маша так сильно дернула тетрадь из стопки, что порвала несколько страниц.

Аня тут же предложила:

— Давай починю.

Лиза-Дымов тихо вышел из комнаты с полотенцем в обнимку.

Вика снова плюхнулась на кровать:

— И ведь даже не красавица эта Лыкова!

Конечно, это было неправдой, Андрюша считался эстетом и абы кого не выбрал бы.

Как и ее убийца. «Абы» — такое смешное слово, почти звук, прицепилось же от Вечного Стража.

Тихонько вздохнув, Маша протянула порванную тетрадку Ане:

— Спасибо. И это все неважно.

— Ну да, — с жалостью согласилась та.

***

С чертежами Маша закончила только после часа ночи. В комнате стемнело, девочки давно дрыхли, и только Лиза-Дымов еще бодрствовал, тоже занятый домашкой, только с обратной стороны: он ее проверял.

Наверное, нелегко ему приходилось совмещать свою преподавательскую деятельность с телохранительской.

Маша сложила учебники в сумку, подошла к его кровати с откинутым балдахином, села рядом со стопками студенческих работ.

Лиза-Дымов, погруженный в чтение, заметил ее не сразу. Потянулся за новой тетрадкой, поднял на Машу глаза.

— Что? — спросил тихонько, хотя полностью опущенные балдахины девочек служили надежной звукоизоляцией.

— Почему вы считаете себя бездарным преподавателем? — так же тихо спросила она.

Он не отвел взгляда, а ответил вопросом на вопрос:

— О чем вы мечтаете, Маша?

В тусклом интимном освещении этот вопрос был лишен неуместности, и на какое-то время она забыла, что перед ней преподаватель, а не хорошенькая ровесница, с которой можно поболтать по душам перед сном.

— Обо всем понемножку. Например, о красном дипломе, — прошептала Маша.

Конечно, мысленно она заглядывала куда дальше этого достижения, в то грандиозное будущее, которое ее несомненно ждало. Но до сих пор она так и не определилась, каким именно оно будет.

— И еще о том, что однажды все будут знать мое имя. Не из-за папы, мамы или братьев, а из-за меня самой. О том, что однажды весь мир меня заметит.

Хорошенькое личико Лизы стало будто острее, приобрело жадное, фанатичное выражение.

— А я мечтаю о том, — со страстью на грани отчаяния произнес Дымов, — чтобы создавать наговоры. Такие, с которыми справился бы даже ребенок. Простые и нужные.

— Но… — растерялась Маша, — но ведь вы сами говорили, что слова — всего лишь удобная форма, которую принимает наше намерение. Вы говорили, что волшебство таится в нашем разуме.

— Я знаю, знаю. Но ведь хочется перешагнуть пределы реальности. Сотворить нечто новое, такое, что осталось бы в учебниках истории на веки вечные. Стать кем-то похожим на Михайло-основателя.

Машино сердце болезненно ударилось о грудную клетку. Она могла понять это желание, могла прочувствовать его каждой клеточкой. Эта жажда моментально отозвалась в ней пересохшим горлом и вспыхнувшей кожей.

— Артефакты, — прошептала она. — Такие, как ваше чудо-зеркальце, например. О господи, да.

— Ну, в механике я не силен, — плечи Дымова опали, а пухлый рот искривила горькая усмешка. — Да и слова мне не подчиняются так, как хотелось бы. Я всего лишь теоретик с преподавательским дипломом.

Маша опустила голову, чтобы не видеть его безысходности. Погладила пальцами тетради четвертого курса. Поправила складки простыней.

Ужасно, наверное, быть взрослым, у которого никак не получается гордиться своими достижениями. Вот так учишься-учишься, потом становишься преподом, а в итоге — пшик, домашки и лекции, прозвища и любовница-ректорша. Разбитый лоб, шишки и разочарования.

Мама, одна из самых сильных и известных свах столицы, всегда говорила, что для счастья нужно точно знать, что ты — молодец. Чувствовать себя победителем. Но что делать тем, у кого не выходит? Искать утешение в чем-то другом? В успехах своих учеников? В том, что ты приносишь пользу обществу?

— Давайте спать, Рябова, — вздохнул Дымов, собирая тетрадки.

— Да, — согласилась она и встала. — Спокойной ночи.

И пообещала самой себе: она ни за что не станет такой же неудачницей, как Дымов.

Проснулась Маша, как всегда, очень рано, но Лиза-Дымов, полностью одетый, уже сидел на своей кровати и с хмурым видом переписывался с кем-то в телефоне. Колени он со всем усердием сводил вместе.

— Да ну, — сказала Маша, — вы непременно разобьете себе нос, вот увидите. Юбка слишком длинная и широкая, воланы еще эти. Забудете ведь, наступите на подол и споткнетесь.

— Доброе утро, Рябова, — рассеянно отозвался он, кажется, совсем не слушая. Ну и пожалуйста. Она — предупредила.

Маша категорически не выспалась и, стоя в душе, долго бессмысленно таращилась на кафель, пытаясь настроиться на новый день. Сегодня всего три пары, первой идет механика. Уж у Лаврова она мигом проснется, у него даже ленивые и разгильдяистые всегда в тонусе.

Натянув футболку и джинсы, она вернулась в комнату, спохватилась, посмотрела в окно. Там было пасмурно, тучно, тоскливо. Утро явно не задалось и у Зиночки.

— Рябова, тут такое дело, — негромко шепнул Лиза-Дымов, подходя ближе. — У нас рабочая десятиминутка перед парами, опять, поди, какие-то изменения от Минобраза пришли. Я убегу пораньше, но Плугов и Власов вас проводят до аудитории, я написал им.

— Это так уж обязательно?

— Да ведь им не трудно, а всем спокойнее.

Послышался шорох: Аня Степанова, зевая, выбралась из-за своего полога и потянулась.

— О, душ свободен, — обрадовалась она и потянулась за полотенцем.

— Пойдем, Машка, — воскликнул Лиза-Дымов, переходя на приятельские интонации, — тяпнем чаю, пока есть время.

Он первым рванул к двери, конечно, тут же наступил себе на подол и негромко чертыхнулся. Маша только головой покачала: если наряды ему действительно выбирала ректорша, то у нее странное чувство юмора.

На кухне красавица Дина грызла чипсы, пила кофе и читала книжку, небрежно покачивая туфлей на длиннющем каблуке.

— Доброе утро, — бодро воскликнула она. Любопытная Маша торопливо взглянула на обложку и вздрогнула: Мурат Мартынов, «За что убили Аламнею». Именно об этом детективе ей накануне рассказала Катя Тартышева.

— Какой любопытный выбор литературы, — заметил глазастый Лиза-Дымов и по-хозяйски включил чайник. Кажется, он уже неплохо освоился на общажной кухне.