Мясной Бор - Гагарин Станислав Семенович - Страница 176

Тем временем пленных посадили на машину и повезли в штаб дивизии, где напоили горячим кофе. Антюфеев едва отошел от новой контузии, стал немного слышать. Их почти не допрашивали, только иногда приходили офицеры и рассматривали их с любопытством. Потом комдива с комиссаром наперебой фотографировали и даже пытались зарисовать их небритые жуткие физиономии.

Вопросов оперативно-тактического характера никто не задавал. Ситуация для германского командования была предельно ясна. Генерал, командир их дивизии, спросил лишь, чем объяснить то упорство, которое проявляют русские, оказавшись в столь тяжелых, попросту нечеловеческих условиях. Комиссар Гладышко спокойно ответил, что ему этого не понять, надо самому быть советским человеком.

А Иван Михайлович сделал заявление об отобранном имуществе. Генерал распорядился, и Антюфееву все вернули, кроме карты и компаса с биноклем. И то сказать: пленному комдиву эти предметы были уже ни к чему. Не вернули и партбилет: это уже из идейных соображений. Потом их повезли в штаб корпуса, находившийся в Любани, куда они стремились попасть все эти месяцы трагической военной страды. Тут комдива с комиссаром разлучили. Потом Антюфеев узнал, что Гладышко был в лагере Кальвария, а что дальше — потемки. Сгинул небось в неволе, что же еще.

По документам комдив числился полковником и потому очутился в группе старших командиров, работал на горной шахте. Но едва германской администрации стало известно, что он генерал, Ивана Михайловича отправили в генеральский лагерь. В отношении генералов Гаагскую конвенцию немцы соблюдали, их работать не заставляли. Там Антюфеев встретил бывших командармов, попавших в плен еще в сорок первом году — Лукина, Потапова, Егорова, Самохина, Музыченко и еще десятка два генералов.

Вместе с ними он и дожидался освобождения в старинной крепости-тюрьме близ города Вайсенбурга, в полусотне километров южнее Нюрнберга. На рассвете 21 апреля 1945 года узников подняли по тревоге и повели на юг, через Дунай. Спустя шесть дней доставили в лагерь близ города Мосбург. А через сутки туда ворвалась дивизия бригадного генерала Карла Штадта, входившая в 3-ю американскую армию.

В начале мая союзники доставили русских генералов в Париж и передали советской миссии по репатриации, где их приютили. Одели в цивильное, разместили в добрых гостиницах, кормили в ресторанах, возили на экскурсии. Двадцать три дня приличной жизни, да еще в знаменитом Париже!

А 26 мая 1945 года военно-транспортный самолет ВВС перенес бывших пленников в Москву. Там фанфар не было… Вплотную к аэроплану подогнали автобус известной в народе марки «черный ворон» и повезли их в Медвежьи Озера на объект № 3. Здесь держали до осени, а затем переместили на бывшую дачу князя Голицына, в пятидесяти километрах западнее Москвы. Каждого усиленно проверяли: а как ты, голубчик, вел себя в плену и при каких-таких обстоятельствах в него попал… Для Антюфеева этот «курорт» растянулся на 215 дней, а кое-кто продолжал сидеть, теперь уже под охраной соотечественников, до самой смерти хозяина. Иван Михайлович по высшему набору привилегий был прощен Верховным полностью.

А в декабре 1953 года генерал-майор Антюфеев приказом народного комиссара обороны был уволен в запас, прослужив в армии 39 лет, семь месяцев и семь дней.

Лучший, по свидетельству маршала Мерецкова, комдив Волховского фронта оставил этот мир на восемьдесят четвертом году жизни.

— Пожар, — сказали комиссару Венцу и новому комбригу-59 Писаренко, — пожар у соседа справа. И тут же сигнал будет продублирован по радио. Держите рацию в состоянии «на прием».

С этого по плану, разработанному штабом 2-й ударной, должен был начаться отход стрелковой бригады, дальше других забравшейся к западу от Мясного Бора. Расписано на бумаге было все как положено, а только вот на деле получалось по-иному.

Вечером 24 мая с КП бригады заметили пожар справа, но радиостанция молчала. Как быть? Может, пожар случайный? Подтверждения на отход по рации не передавали. Пока прикидывали что к чему, отход не только правого, но и левого соседа обнаружили немцы. Стало ясно, что сигнала по радио бригада вряд ли дождется. Она отступила, соблюдая порядок. А поскольку фланги ее никто не прикрывал, в районе Дубовика едва не загнали гансы бригаду в ловушку, из которой выбирались с боем, прорвав тонкое пока еще кольцо окружения. На рубеже Ольховки бригаде приказали остановиться и пропустить другие части, самим же выполнять вместе с дивизией Антюфеева роль арьергарда.

Едва бригада замедлила темп движения, чтобы дать остальным пройти через собственные боевые порядки, на них с криками, залихватским гиканьем пошли в пьяную атаку гитлеровцы. Двигались открыто, с пулеметами и автоматами наперевес. Наши били из «Дегтяревых» в упор, хладнокровно, будто в тире. В ротах народ остался отборный, из тех, кому сам черт не брат, прошедшие болотную академию ребята, таких давлением на психику, бравадой не возьмешь.

Пока отражали дурные наскоки врага, стемнело, тогда и отошли организованно к Финеву Лугу и проследовали в район сосредоточения, на рубеж реки Глушицы, к жердевой дороге, неподалеку от КП 305-й дивизии. Выход через коридор наметили в ночь на 31 мая. А накануне вечером Венца и Писаренко вызвали в штаб соседней дивизии, где заместитель командарма генерал Алферьев собирал всех на совещание. Когда собрались, он будто обухом по голове ошарашил новостью: немцы закрыли горловину прохода.

— Надо немедленно выступать! — воскликнул сосед-комдив. — Стоит промедлить, так их тогда ничем не выколупнешь…

— И нечем колупать, — сказал артиллерист-подполковник. — Снаряды за Мясным Бором…

— Разрешите мне, товарищ генерал, — поднялся Венец. — Мы с командиром тоже за немедленную атаку. Поставим пушки на прямую наводку, кое-какой боеприпас найдется. А людям объявим, что за Волховом их ждет заслуженный отдых. Надо еще раз нажать, ударим по оккупантам… Последнее усилие! Люди нас поймут, товарищ генерал… А при выходе мы и коридор расширим, оборону укрепим. Надо пробиваться сейчас! Промедление смерти подобно…

Командиры и комиссары нестройно загалдели. Алферьев нахмурился и поднял руку:

— Дело серьезное, — сказал он. — Не мышь в нору пускаем — целая армия должна выйти. И с минимальным ущербом для себя. Надо тщательно готовить операцию! — Но и после этих слов кое-кто продолжал недовольно ворчать. Заместитель командарма оглядел всех, помягче, уже другим тоном сказал: — Ну хорошо, аники-воины, вы, конечно, пробьетесь… Но кроме вас, командиров строевых частей, ваших красноармейцев, есть тысячи людей из других подразделений. Есть медсанбаты и госпитали, забитые тысячами раненых бойцов. С ними как быть? Бросить в болотах, оставить врагу?.. Молчите? То-то и оно… Операции по прорыву надо готовить на уровне командования фронтом.

«Что ж, — подумал Иосиф Венец, — здесь он прав… Но если все наличные силы бросить на расширение коридора, сделать коммуникации более надежными… Разве в этом нет гарантии на организованный выход всей армии? Ведь может получиться и так: пока мы готовим операцию прорыва, наши силы уйдут на то, чтобы поддерживать собственную жизнь. Ведь в армии нет уже никакого продовольствия. Да и патроны на исходе…»

Молод был комиссар Венец, а мыслил логично. Только до мнения его никому из решавших судьбу 2-й ударной не было дела.

Утром командир с комиссаром получили приказ: вывести бригаду в окрестности поселка Любино Поле, сосредоточиться там в лесу и ждать дальнейших распоряжений. Марш предстоял тяжелый, по топким местам. Но бригада за светлое время суток выполнила изнурительный маневр.

Едва Писаренко доложил об исполнении задачи, ему приказали… срочно вернуть войска на прежнее место.

— Ты что-нибудь понял, комиссар? — спросил комбриг у Венца.

— Ровным счетом ничего, — отозвался обескураженный Иосиф Харитонович.

Поняли или не поняли — выполнять приказ надо. Бригада вернулась и еще через день получила приказ занять оборону правее жердевой дороги.