Мясной Бор - Гагарин Станислав Семенович - Страница 175

Правда, атаковать, ставить на карту последнее, что оставалось у армейского командования — яростную решимость, готовность пожертвовать собой во имя Отечества — довелось другим. Дивизия же Антюфеева была зажата между изготовившимися к атаке боевыми порядками русского авангарда и напиравшим на 327-ю дивизию противником с запада. Она защищала участников штурма с тыла.

Но едва атакующие бросились вперед, на ту небольшую относительно площадь, до которой сократился гигантский еще недавно мешок, обрушился огненный шквал. Особенно силен был он у входа в горловину. Этот огнедышащий кратер разделил армию на тех, кто прорвался к Мясному Бору, и тех, кто остался к западу от Долины Смерти, не успел миновать ее или нашел там гибель подобно тысячам других собратьев.

Утром 25 июня директива о малых группах дошла и до штаба Антюфеева. И поскольку исходила она от армейского начальства, первоисточник, естественно не указывался, Иван Михайлович решил, что это местная инициатива. Неудачная атака и это последнее распоряжение спасаться кто как может удручающе подействовали на бойцов и командиров. До того каждый из них осознавал себя частицей единого армейского механизма и полагался во всем на высшее начальство — оно ведь думает за них, заботится по мере возможности и сил, определяет дальнейшую судьбу. И вдруг — действовать самостоятельно. Вот и растерялись.

Весь день остатки дивизий и бригад метались из стороны в сторону, натыкались на вражеских автоматчиков, гибли под их очередями. Оказавшись в безнадежном положении, иные командиры и политруки, красноармейцы стрелялись, кто-то попадал в плен.

— Что присоветуешь, парень? — спросил Иван Михайлович старшего лейтенанта Кружилина, он со вчерашнего дня находился с сержантом Чекиным у него на КП.

— На Мясной Бор идти бессмысленно, — сказал Олег. — Немцы там настороже, только и ждут нашего броска. Надежнее всего отойти к ним в тыл и там осмотреться, выжидая.

Ночью Антюфеева контузило, у него ослабел слух, и сейчас генерал-майор нагнулся к Олегу, приставив к уху ладонь.

— Верно говоришь, — согласился комдив, — так и поступим. Ударим там, где нас не ожидают…

Собрали всех, кто оказался под рукой, — набралось несколько десятков бойцов и командиров. Надо бы подождать темноты, да недосуг. Приближалась цепь автоматчиков, немцы кричали в мегафоны: «Рус, сдавайся! Штыки в землю!» Над лесом стали возникать привязные аэростаты, с которых наблюдатели сообщали патрулям, где скапливаются окруженцы.

Когда после ожесточенного боя вырвались во вражеский тыл, в группе вместе с Иваном Михайловичем было семнадцать человек. Многие были ранены и контужены, но все стремились оторваться от противника, равно боясь отстать и от комдива, которого сопровождали Кружилин и Чекин.

А когда силы кончились, свалились в кусты, тяжелый сон охватил всех. После него полегчало. Умылись, подкрепились кислицей, хлеба у них давно уже не было, стали держать совет: как быть дальше, что делать. Голоса разделились. Одни говорили, что надо отойти дальше в тыл и прибиться к партизанам, другие выступали за немедленное просачивание через фронт к своим. Последняя точка зрения победила, и это понятно, ибо настоящий военный не мыслит себя вне армии, и само соображение о том, что отныне он сам себе командир, является для его сознания шоковым. Стало ясно и другое: такую группу быстро засекут немцы. Надо разбиться на тройки — пятерки, это самый подходящий вариант. Так и порешили.

Тут уже безо всяких обиняков Олег Кружилин сказал:

— У меня приказ: быть с этим сержантом при комдиве. Антюфеев усмехнулся. Вроде как бы за него уже решили и вручили его судьбу этому старшему лейтенанту. Но от добра добра не ищут…

— Тогда мы с тобой еще Василия Степановича возьмем, Гладышко, — сказал он. — Комиссара… Не возражаешь?

Последние слова он произнес безо всякой иронии. Пусть они, генерал, только в создавшемся положении от его генеральства проку мало, а у парня особая выучка, он ведь спецротой командовал и местность эту знает получше. Олег Кружилин, известное дело, не возражал, пусть их будет четверо. Опять же с комиссаром в отряде надежнее, есть кому характеристики на каждого из них составить. Если выйдут к своим, конечно.

— Идти к Мясному Бору бессмысленно. Попробуем на севере, — предложил Антюфеев, — в районе Спасской Полисти.

Прикинули, что идти туда километров пятнадцать. По доброй дороге — пустяк… А сейчас продвигаться надо только ночью, остерегаться любого шороха в лесу. Тут и дожди начались, похолодало… На пути множество канав и лесных речушек, их вброд переходили, по пояс в воде, потом исхитрялись обсушиться. От усталости ослабели и голода. Питались травой, зелеными ягодами. Порой попадались птичьи гнезда, а в них насиженные уже яйца, с зародышами птенцов, пронизанных кровавыми прожилками. Яйца вызывали особую радость, потому как это была уже стоящая пища.

Антюфеев голода не чувствовал. Его постоянно мучила жажда, генерал через каждые десять — двадцать минут пил, благо вода была всюду. Вскоре распухли ноги, и Олег разрезал Ивану Михайловичу голенища сапог.

Двигались они девять суток и наконец вышли в район юго-западнее Спасской Полисти, к переднему краю врага. Наметили по карте направление, засекли ориентиры и стали ждать, когда хоть посереет эта ненавистная им белая ночь… Ближе к полуночи двинулись ползком, между огневыми позициями немцев. Миновали одну траншею, вторую, тут и рассвет наметился, и ночь короткая, по здешним местам прозывается «воробьиная», пошла на исход.

А окруженцам уже блеск Полисти виден, за нею — свои. Еще немного, еще б силенок собрать, вот уже и второе дыхание открылось. Только теперь особенная осторожность нужна, должны быть в предполье минные заграждения. Вот и они! Вокруг паутина из проволочек — мины натяжного действия. Сплошной лабиринт!

— Переместимся вон к тем кустам, — предложил Олег. — Я пойду первым. Перед кустами мины с проволокой буду обезвреживать. За мною вы, товарищ генерал, потом Василий Степанович. Ты, сержант, задачу свою знаешь. Оттянись и действуй, как приказано.

Задача у Степана Чекина была особая. Пока добрались сюда, Кружилин наказал ему прикрывать их троицу с тыла. И еще поручил: если немцы возьмут неожиданно в плен передних, не дав им открыть огонь по врагу или самим покончить с собой — на войне, знал Кружилин, такое бывает нередко, — то Степану себя пока не обнаруживать. Затем подобраться поближе и застрелить его, командира роты. Потом действовать по обстановке.

— Бей поточнее, прицельно, — спокойно инструктировал сержанта Олег. — Лучше в голову. Сначала меня, потом по ним…

Чекин вопросительно глянул на командира, и Кружилин пояснил:

— Я про немцев… За генерала с комиссаром решать не могу. Мой приказ, сержант Чекин, распространяется только на меня одного. Понял?

Степан кивнул: чего ж не понять. Для себя эту проблему Чекин еще не решил, вернее, он даже не задумывался ни о смерти, ни, тем более, о плене. Степан верил, что они вот-вот выберутся отсюда и все будет хорошо. Делов-то осталось — Полнеть переплыть.

Олег Кружилин ползком двинулся к кустам, обезвреживая мины. За ним генерал-майор Антюфеев и комиссар Гладышко. А Степан Чекин остался на месте. Когда начальники доберутся до укрытого места, он двинется по их следу.

…Сильный взрыв подбросил Ивана Михайловича в воздух и ударил о землю. На мгновение Антюфеев потерял сознание, потом, очнувшись, обнаружил, что Гладышко подхватил его на руки и пытается утащить в кусты. Но до них так и не добрались, внезапно из-за кустов выскочили два автоматчика-немца и противными голосами заорали обычное: «Хальт!» и «Хенде хох».

Пистолет из руки Антюфеева вышибло взрывной волной, он отлетел далеко в траву, и пленившие его с комиссаром немцы оружия не нашли. Зато тщательно их обыскали, отобрали у комдива карту, партбилет, командирское удостоверение, золотые часы, компас и бинокль, сберегательную книжку с пачкой красных тридцаток и фотографию любимой женщины, погибшей в первые дни войны. Степан Чекин, спрятавшийся за кустом, видел, как комдива и Гладышко схватили гитлеровцы, поволокли в штаб их полка. Сержант мог расстрелять всю группу из верного автомата, у него был еще почти полный патронов диск. Но приказ о ликвидации касался только Кружилина.