Мясной Бор - Гагарин Станислав Семенович - Страница 177

До 6 июня шла подготовка к прорыву. За это время силы 2-й ударной не увеличились, не с чего было им увеличиваться… Норма довольствия сократилась до двадцати граммов сухарей, точнее крошек, бывших когда-то сухарями, на бойца. Кое-что сбрасывали по ночам с самолетов. Пришел к ним с востока и двухмоторный «дуглас». Вышел на зажженные костры, приготовился бросать груз, и тут его запалил немецкий истребитель, загорелась правая плоскость. С земли кричали: «Прыгай! Прыгай!», будто летчики могли их услышать… А пилот поставил машину на круг, и другой летчик стал швырять из дверцы мешки с сухарями.

Немец-истребитель видит, что подстреленный русский не тянет в сторону, экипаж не выбрасывается на парашютах. Подобрался вплотную, а наши ребята внимания не обращают, знай себе кидают на землю мешки с сухарями. Ганс не выдержал такого презрения к смерти, поджег второй мотор. «Дуглас» резко клюнул вниз, окутался черным дымом и с нарастающим ревом устремился к земле…

Пока готовили прорыв, перегруппировывали войска, судили-рядили, проявляли нерешительность и в армейском, и во фронтовом штабах, противник укреплял позиции в Долине Смерти. И потому попытки вышибить их оттуда были отбиты.

В последние дни в воздухе над 2-й ударной армией постоянно висело от сорока до шестидесяти «юнкереов». Построившись в круг, они пикировали с бомбовым грузом вниз, включая особые сирены для устрашения. Правда ущерб был только от прямых попаданий. Если бомба попадала в болото, она уходила в глубь трясины и там рвалась, вспучивая болото, и только. Но постоянный вой над головами, а главное, непроходящая у всех злость на пиратов, которые безнаказанно носились по небу, трепали и без того напряженные до предела нервы окруженцев.

Кольцо окружения стягивалось и становилось все уже. Потери от мин и снарядов росли, силы таяли, пространство, которое занимала армия, сокращалось, и все чаще скромные посылки с сухарями и патронами, сбрасываемые с неба, попадали в руки немцев.

24 июня дивизионный комиссар Зуев пришел на КП бригады вместе с майором государственной безопасности Шашковым. Оба осунувшиеся, с красными, воспаленными глазами. Пожимая руку Венцу, Александр Георгиевич улыбнулся.

— Готов к атаке, сосед? — спросил чекист комиссара бригады.

То, что они стали соседями, было более чем верно. Блиндаж генерала Власова вплотную примыкал к палаткам бригадной медсанроты.

— Давно был готов, — не сдержался Венец. — Чего вот только ждали три недели… Чтобы немец получше укрепился?

— Начальство критикует, — подмигнул Зуеву особист. — И не боится…

— Правильно делает, — сухо отозвался Зуев.

Он понимал: Шашков принял такой тон из желания подбодрить Венца. Но сам Иван Васильевич так устал в последние дни, что не мог заставить себя удерживаться на подобном уровне. Ему оставалось лишь удивляться неистребимому жизнелюбию Шашкова.

«Вот кому надо быть комиссаром, — все чаще думал об Александре Георгиевиче член Военного совета. — Впрочем, на его месте такие люди, как он, может быть, еще нужнее».

— Венец прав: преступно затянули с прорывом, — продолжал Зуев. — Это была ошибка. А ведь мы предлагали фронту, генералу Хозину, двинуться на прорыв немедленно. Пока же готовили операцию, согласовывали действия с Коровниковым, а фронтовые штабисты носили оперативные планы на подпись начальству, противник укрепился в горловине.

— При их инженерной технике немцы за пару суток создают такую оборону, что без артиллерии ее не одолеть, — заметил Венец. — Потому мы с командиром и предлагали идти без промедления к Мясному Бору.

— Хорошо хоть, что часть раненых и беженцы прошли туда двадцать второго, — вздохнул Зуев. — Ребятишек до слез жалко. Они-то по какой вине мыкаются с нами?

— Ну, бывай, комиссар, — протянул руку Иосифу майор госбезопасности. — До свиданья на Большой земле.

Венец не знал, что больше никогда не увидит этих людей, но почему-то был уверен, что на самом деле встретится с ними после прорыва.

Общая попытка прорваться южнее Мясного Бора не удалась. Противник буквально воздвиг перед 305-й дивизией и 59-й бригадой непреодолимую завесу огня. А дым, гарь, копоть от свирепого пожара превратил рассвет в настоящую черную ночь. Оставшиеся в живых, уцелевшие в пекле, задыхаясь от чесночной вони — ее издавала начинка немецких снарядов и мин, отошли к Замошскому болоту. И уже там, между десятью и одиннадцатью часами, комдив-305 прислал в бригаду связного, чтоб сообщить: командарм Яковлев передал по радио директиву Ставки с требованием прекратить организованное сопротивление и выходить из окружения малыми группами. А противник тем временем стал наседать со всех сторон.

Решили уходить в Замошское болото.

— Мы прикроем вас, — сказал Венцу безногий лейтенант, застрявший с такими же увечными в санроте. — Оставьте нам оружие и патроны…

Они остались, те, кто не мог идти с остальными, чтобы сдержать натиск немецких автоматчиков. Там были лежачие из бригадной санроты и медсанбата дивизии. Одни стреляли из пулеметов, другие поползли на минное поле, закрывавшее дорогу тем, кто мог еще выбраться отсюда.

— Нам все равно не уйти, — сказал пожилой вислоусый сержант с отхваченной выше колена правой ногой. — Но путь вам проложим… Аида, ребята!

Он ловко пополз вперед, помогая себе коленом целой ноги, и вскоре подорвался на мине. За ним поползли другие, принимая смерть ради боевых товарищей. По их кровавому следу двигались те, кто остался с комбригом и комиссаром. Они миновали проход, минное поле и оказались в примыкавшем к болоту лесу. Здесь еще около часа слышали выстрелы — это безрукие и безногие герои, оставшиеся на древней, святой для советских людей земле, отбивались еще от наседавших врагов.

Наступила ночь. Она дала окруженцам возможность уйти в немецкий тыл. Наутро вышли к деревне Большое Замошье и натолкнулись на немцев, которые прочесывали опушку леса. Два десятка измученных людей вступили в бой, стараясь отойти в чащу. Когда оторвались от преследователей и отдышались, увидели: в группе осталось всего восемь человек.

Вот бесценный документ, подлинное свидетельство участника тех событий, написанное вскоре после трагедии 2-й ударной армии заместителем начальника Особого отдела Федором Горбовым. Письмо он адресовал брату майора госбезопасности Шашкову, чекисту Ленинградского фронта Николаю Шашкову:

«…Сегодня получил Ваше письмо и в тот же день спешу ответить. Во-первых: потеря Александра как для его семьи, так же как и для Вас, а равно и для меня является большой утратой-горем.

Я с Александром работал восемь месяцев, но мы жили и работали так, что вряд ли были такие друзья, как мы с ним. Мы всегда и везде были вместе, работали хорошо.

По сообщению ТАСС Вам было известно 30 июня о положении Второй ударной армии — вот это и есть наша родная армия. В январе месяце части нашей армии прорвали линию обороны противника по реке Волхов, глубоко вклинились в тыл врага и действовали все время по тылам. Были мы в пяти километрах от города Любань. В мае месяце по решению вышестоящего командования наша армия стала выходить в имеющийся небольшой коридор, к населенному пункту Мясной Бор. В этом районе противник закрыл нам выход 30 мая, и мы целый день дрались в полном окруженье. У нас отсутствовала дорога, испытывали большой недостаток в продуктах питания и боеприпасах, питания получали незначительное количество только воздухом.

Превосходящие силы противника наше кольцо постепенно сжимали. Мы подвергались сильным ежедневным бомбардировкам с воздуха, кроме того, наш участок, который занимала армия, простреливался со всех сторон артминометным огнем, мы находились в огненном аду. 23 июня на командном пункте армии рота Особого отдела и его сотрудники вели усиленный бой с прорвавшимися автоматчиками.

24 июня в 23 часа командованием было принято решение вывести живую силу. Поэтому в 24 часа мы начали движение, вошли в полосу сильного заградительного огня противника и пошли на штурм. Примерно в 1 час 30 минут ночи Александр попал под обстрел миномета. Разрывом мины ему оторвало ногу и руку, осколком ранило в живот. Двигаться не мог, положение его было безнадежно по характеру ранения. Александр был еще в сознании, сказал нам: «Возьмите мой партбилет» — и застрелился. Вынести его тело никакой возможности не было, шли мы исключительно по топкому болоту, т. е. по пояс в грязи и воде под ураганным ружейно-пулеметно-минометным огнем. Александр остался на поле боя, а сейчас на временно занятой противником территории вместе с другими товарищами по службе, погибшими в это же время. Из Особого отдела армии больше половины сотрудников не вышло, а те, кто вышел, были ранены или больны от недоедания. Но сейчас понемногу поправляются.