Кийя: Супруга солнечного бога - Черемина Наталья - Страница 12

— Кто мы? Все жены?

— О нет, только избранные. Остальные и не знают, что мы собираемся. Смотри и ты не проболтайся старухе, не то она донесет Тии — и нам конец.

— Почему конец? Что такого в этих сборах?

— А вот увидишь, — таинственно сказала Гилухеппа и, блеснув глазами, вернулась на свое место.

Кийя была заинтригована и села в свое кресло, несмотря на брезгливость к скабрезным шуткам. Но остальным это, похоже, нравилось, потому что когда артисты закончили свое выступление, для них приготовили столики с щедрым угощением.

Ближе к полуночи женщины стали расходиться. По одной или группками они уходили из центрального зала, где еще продолжали набивать животы лицедеи.

— Пойдем, — услышала Кийя шепот сестры и вышла из зала вместе с ней.

Они направились к покоям Кийи, но в последний момент свернули и боковым коридором перешли в другое крыло дворца. Юркнули в неприметную дверь и оказались в пышно разукрашенных покоях Зугарти. Все было готово к продолжению пира — столики накрыты, ароматические курения зажжены, на полу и лежанках расстелены пестрые вавилонские покрывала. Здесь уже располагались около пятнадцати жен и столько же прислуги. А вскоре явились и артисты.

— Как? — изумилась Кийя. — Разве мужчинам дозволен вход в личные покои жен?

— Конечно, нет! — рассмеялась темнокожая наложница, что стояла рядом. — Их провели сюда тайно.

— А смотрительница?

— Она не может зайти сюда без особого разрешения. Старуха проводила артистов и отправилась к себе. Ей и невдомек, что они вернулись сюда через сад.

— Зачем? — растерянно спросила Кийя, но ее вопрос повис в воздухе.

Впрочем, она и сама скоро поняла зачем. Вульгарные представления, прерванные в центральном зале, продолжались, но сейчас они перешли все границы дозволенного. Кийе все время совали в руку кубок с вином, и она, всегда умеренная в возлияниях, незаметно выпила лишнего. В ногах появилась тяжесть, которая мешала ей вскочить и выбежать вон, как того требовало ее достоинство, чтобы не видеть творящегося разврата. Когда актер, одетый обезьяной, стал имитировать любовную игру с артисткой в маске бегемота, Кийя попыталась встать, но не смогла. Чем больше она смотрела, тем с большим ужасом понимала, что актеры уже не играют. Все ее существо сопротивлялось лицезрению этого непотребства, но взгляд был намертво прикован к бесстыдной парочке, отдающейся друг другу на глазах у публики, да еще и с вызывающим кривляньем.

То, что происходило дальше, показалось Кийе дурным кошмаром. Царские жены схватили ряженых мужчин и поволокли их к лежанкам. Измученные вынужденным воздержанием, женщины бросались на актеров, потеряв всякий стыд, срывали одежды и похотливо терлись о них своими телами, дрожащими от нетерпения. Однако мужчин было мало и на всех желающих явно не хватало, и женщины стали ублажать друг друга. Кийя сначала не поверила своим глазам, решив, что это выпитое вино играет с ней злую шутку, когда увидела сестру Гилухеппу, взахлеб целующуюся со своей подругой Зугарти. Она протерла глаза и поняла, что остальные женщины последовали их примеру. Артистки с все еще привязанными потешными фаллосами, изображая мужчин, овладевали блестящими гаремными обитательницами. Некоторые жены разбились на пары, и было видно, что это далеко не первый их опыт. Остальными занимались служанки, тоже явно привычные к происходящему. Везде — на кроватях, скамьях, на полу и на креслах — извивались, стонали и дергались голые тела, блестящие от пота и золота.

— Что же ты сидишь, митаннийка? — послышался охрипший голос, и Кийя вздрогнула, будто проснувшись.

В кресле сидела одна из жен — немолодая уже красавица, родом из западных кочевых племен, которая, впрочем, провела в гареме так много лет, что забыла, кто ее родители.

Она сидела, раскинув руки и ноги, ее груди целовали две рабыни, а третья, стоя на коленях, припала лицом к ее лону. Рука рабыни быстро и ритмично погружала в царскую жену большой деревянный фаллос. Кийя смотрела на эту дикую картину и не могла вымолвить ни слова. Она почувствовала такой острый прилив возбуждения, что у нее потемнело в глазах. Хотя, возможно, это было вино. Развратница, видя, что творится у нее в душе, усмехнулась:

— Иди сюда, и мы живо вознесем тебя на небеса блаженства.

— Берегите ее, она еще девственница, — послышался голос Зугарти.

— Девственница? О, мы будем очень нежны, — со смехом ответила женщина и сделала знак давешней темнокожей наложнице.

Та оторвалась от ее груди и стала приближаться к Кийе, высунув длинный гибкий красный язык с вибрирующим кончиком. Кийя, как завороженная смотрела на нее, сидя в кресле. Но когда наложница подошла вплотную и дотронулась до ее соска, она вскочила как ошпаренная. Пальцы порочной девицы показались ей горячими, подобно углям. Кийя оттолкнула ее и бросилась вон из комнаты, не разбирая дороги. Вслед ей слышались смех и стоны. С гулко колотящимся сердцем она добежала до своих покоев. У самых дверей ее догнала запыхавшаяся сестра.

— Кийя! Тадухеппа!

— Как… ты… могла?

— Прости, я думала, тебе понравится. Ведь фараон не удостоил тебя брачной ночи, и ты, должно быть…

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула Кийя, когда Гилухеппа попыталась схватить ее за руку.

— Прости меня, сестра! Ты ведь не выдашь нас? Мы ведь такие же, как и ты, — оторванные от дома, несчастные и одинокие. Нам тоже хочется любви! Не выдашь?

— Нет, я вас не выдам. Но и вы ко мне… больше не подходите, — решительно закончила Кийя и шагнула в свои покои.

В постели, борясь с навязчивыми видениями этого вечера, Кийя то и дело ловила себя на том, что ее рука тянется к заветной складочке в лоне. Как ей мучительно хотелось нащупать эту чувствительную точку, утолить щекочущий зуд, но она усилием воли заставляла себя отдергивать руку. Чтобы разобраться самой в собственных мыслях, она говорила, обращаясь к своей наставнице:

— Нет, Шубад, не говори мне ничего о чувственности! Я не должна уподобляться им, ни за что! Погрязнуть в пьянстве и разврате, забыть о своем предназначении, превратиться в одну из этих глупых, похотливых самок? Довольствоваться пирушками с лицедеями и ласками наложниц? Нет! Не для этого я приехала в Египет. Я приехала для того, чтобы стать женой фараона. Настоящей женой, а не кошкой в гареме. Молчи, Шубад!..

Первая брачная ночь все-таки состоялась. Правда, это случилось примерно через два месяца после свадьбы. Получив письмо своей дочери, Тушратта немедленно написал царице Тии, мягко попеняв ее поведением сына. После неприятного разговора с матерью Аменхотеп Четвертый явился в Место Красоты без предупреждения.

Растерянная и одетая не в лучшие свои одеяния, Кийя прибежала в центральный зал и склонилась перед фараоном. Тот, не скрывая досады от необходимости пребывания здесь, приказал:

— Показывай свои покои!

В спальне он небрежно кивнул на кровать и, пока царевна раздевалась, путаясь в платье, хмуро смотрел в сторону. Когда Кийя наконец освободилась от одежд и выпрямилась перед фараоном, трепеща от волнения, он соизволил взглянуть на нее.

— Ну что, по-нашему научилась уже понимать? — грубовато спросил он.

— Да, господин.

— Тогда ложись.

Это было совсем не то, чего ожидала Кийя. Она предполагала, что лишится своей чистоты медленно, пышно, церемонно. Что прочувствует всю важность момента, узнает все то, о чем пыталась рассказать ей Шубад. Сблизится с мужем, в конце концов. Но все получилось быстро, скомканно и унизительно. Аменхотеп подмял Кийю под себя, как куклу, и рывком раздвинул ей ноги. Она почувствовала его сухой палец там, где обычно ласкала себя, но сейчас она не ощутила ничего похожего на возбуждение — мешали обида и стыд. Пальцем он проник в нее, туда, куда сама она ни разу еще не решалась проникать. Кийя почувствовала неприятный укол и, сжавшись в комочек, умоляюще посмотрела на супруга. Лицо Аменхотепа не выражало ничего, только легкие складочки подергивались у носа, словно он с трудом сдерживал брезгливость. Он сделал пальцем круговое движение, и внутри стало влажно, несмотря на то что Кийя готова была расплакаться. Удовлетворенно кивнув сам себе, Аменхотеп убрал палец, и вместо него она почувствовала, как нечто большое и твердое пытается проникнуть туда, где для такого большого и твердого явно нет места… От неожиданной и острой боли Кийя невольно вскрикнула. Аменхотеп недовольно взглянул на нее, и она закрыла рот руками. С каждым толчком он продвигался все глубже, и ей становилось все больнее. В конце концов она зажмурилась, чтобы не выдать глазами свои страдания. Молча, с каменным выражением лица Аменхотеп выполнил супружеский долг и не оглядываясь вышел из комнаты.