Кийя: Супруга солнечного бога - Черемина Наталья - Страница 13

Скорчившись от боли, Кийя лежала на боку и тихонько постанывала. Слез не было, была только холодная, удушающая ярость. Она злилась на него — за то, что презирает. Злилась на Нефертити — за то, что владеет всеми его мыслями и желаниями. Злилась на себя — за то, что растерялась, не успела применить свою премудрость, полученную на уроках Шубад. «Надо было станцевать, надо было сделать ему массаж, надо было… хоть что-нибудь предпринять!» — с отчаянием думала она и кусала губы.

Кряхтя выпрямившись, Кийя с отвращением глянула на маленькое кровавое пятнышко на белой льняной простыне. «И это все?» Боль внизу живота поутихла, и она позвала служанок для омовения. Те забежали в комнату с радостными лицами и принялись на все лады поздравлять ее. Резко заставив их замолчать, Кийя задумалась. Есть ли у нее надежда на повторный визит фараона? Вероятно, есть, учитывая большой срок беременности Нефертити. Скоро она не сможет принимать его у себя на ложе. Царевна немного воспрянула духом. «Я достану тебя, глупый, заносчивый, надутый… паразит. Ты ответишь мне за это». Кийя ругала Аменхотепа на все лады, пытаясь заглушить в себе чувства совсем иного рода. Чувства, или, скорее, ощущения, которые делали ее предательски слабой и безвольной, подкашивали ноги, поднимали теплую, щекочущую волну в ее теле при воспоминании о его запахе, о его настойчивых пальцах, о блеске его глаз из-под тяжелых полуприкрытых век…

Немного опомнившись после первой брачной ночи, Кийя постаралась привести свои мысли и чувства в порядок. В ней даже проснулось что-то похожее на азарт. Холодность мужа раззадорила не только ее гордость, но и чувственность. «Я заставлю тебя ползать, умоляя о близости», — думала Кийя, вместо злости испытывая возбуждение. Перво-наперво она решила найти способ, чтобы подсмотреть за любовью Аменхотепа и Нефертити. Это дало бы ей ключ к собственному поведению.

— Как хотите, но добейтесь этого, — говорила она своим самым верным митаннийским служанкам, — ублажайте охранников, подкупайте слуг, обещайте золотые горы постельничим и прачкам! Но я должна это увидеть! И как можно скорее.

Времени действительно было немного, живот Нефертити становился все больше, и скоро она уже не сможет принимать у себя мужа. Сестру Кийя не стала посвящать в свои планы, поскольку не доверяла ей совершенно, несмотря на то что сама была хранительницей ее секрета. «Выдать не выдаст, но может попробовать помешать», — рассуждала она. Служанки под страхом смерти также хранили секрет своей госпожи и, положившись лишь на себя, выискивали подходы к царской опочивальне. Выяснилось, что охраняется дворец так, чтобы мышь не проскользнула, и к покоям молодого фараона не подойти ближе чем на полет стрелы. Кийя уже начала терять надежду, как одна из служанок, Пудха, принесла добрую весть:

— Госпожа, сегодня ночью молодой фараон с супругой собираются посетить храм Атона.

— Ночью? Солнечный храм? Какой бред. Впрочем, ты молодец. Откуда узнала?

— Друг сказал, — ответила Пудха и зарделась.

— Кто же твой друг?

— Постельничий молодого государя, — шепотом сообщила Пудха и опустила хорошенькое личико.

— Правильных друзей заводишь, — добродушно усмехнулась Кийя и, сняв с руки дутый золотой браслет с подвесками, протянула служанке.

Та на коленях приняла подарок и залепетала слова благодарности, но Кийя уже не слушала ее. Она прикидывала, где ей лучше спрятаться, чтобы разглядеть все происходящее в храме Атона.

Место оказалось найти не так-то просто, учитывая простую конструкцию храма — прямоугольный зал с редкими колоннами, поставленными скорее для красоты, нежели для пользы. Поддерживать этим колоннам было нечего — потолок отсутствовал для удобства поклонения Солнцу. Служителей в храме Атона не было — верховным жрецом сам себя объявил Аменхотеп Четвертый. На узкой аллее, ведущей к входу, дежурили два городских охранника, которым Кийя сунула в ладони по пригоршне золотых колец. Охранники молча исчезли, и она медленно обошла зал по периметру. Несмотря на его открытость, ей удалось найти местечко возле дальнего алтаря. Рядом с ним лежал ворох душистой сухой травы, предназначенной для воскурений. Трава была прикрыта плотной тканью и вместе с алтарем образовывала закуток возле стены. Там Кийя и схоронилась, на ходу придумывая историю на случай, если ее найдут. «Тайно молюсь солнечному богу… Пошла приготовить утреннюю жертву… Увидела пришедших, испугалась…»

Ближе к полуночи на дорожке послышались легкие шаги, и Кийя замерла, стараясь дышать как можно тише. В дверном проеме мелькнули тени и послышались звуки знакомого бархатистого голоса, от которого у нее замирало сердце. Напрасно она боялась оказаться замеченной. Молодой Аменхотеп и Нефертити были уверены в своей неприкосновенности, а потому беспечны. Они явились в храм с одним охранником, которого послали обойти окрестности, а сами вышли в центр зала и оказались как на ладони в свете мириад ярких южных звезд. Кийя изо всех сил прислушивалась к их разговору, но до нее долетало лишь нежное шелестение. Впрочем, скоро она поняла, что можно не прислушиваться — это было бессвязное любовное воркование, дополняющее сцену уединения влюбленных подобно музыке.

Из-за незаметного облачка вышла яркая луна, и в храме стало светло почти как днем. Аменхотеп взял лицо Нефертити обеими ладонями, запрокинул ей голову и поцеловал. Оторвавшись от губ, он принялся осыпать поцелуями ее щеки, шею, грудь. Нефертити жмурилась, как котенок, и мягко водила руками по его плечам и бедрам. Их одежды одновременно соскользнули вниз, и они опустились на колени. Аменхотеп спустился ниже и припал к вздутому животу своей жены. Затем бережно уложил ее на бок и обнял сзади, прижавшись к ней всем телом. Дальше Кийя уже не видела — пелена слез мешала смотреть, и она отвернулась, всеми силами стараясь сдержать подступающие к горлу рыдания.

Молодая царская чета давно ушла из храма, а она все сидела, прижавшись спиной к прохладному каменному алтарю. Слишком очевидно было, что ее холодный, насмешливый супруг может быть нежен и ласков. Слишком отчетлива была мысль, что он может быть таким только для одной женщины — Нефертити. Что с ней, Кийей, он таким, скорее всего, никогда не будет. Не для нее все эти мечтательные улыбки и трепетные прикосновения, не про ее честь все эти слова, бессмысленно-красивые и естественные, как ночной ветерок. А как бы она хотела! Что бы только не отдала за то, чтобы оказаться на месте Нефертити в эту ночь!

Отчаяние уступило место гневу. Убить! Убить обоих и самой умереть, успокоившись. Отравить… нет… зарезать острым, зазубренным ножом, которым отец добивал на охоте крупного зверя. Насладиться их агонией, вымазать лицо в их крови, хохотать, глядя в их угасающие глаза… Или убить Нефертити, а самой занять ее место. Но нет, память о ней убить будет невозможно… Кийя в ожесточении сжимала и разжимала кулаки, царапала камень, не замечая, как ломает ногти и ранит пальцы.

Постепенно небо на востоке стало светлеть. Утренняя прохлада принесла с собой отрезвление. Кийя с удивлением взглянула на свои исцарапанные, в кровавых ссадинах, руки и подняла глаза. Утомленное сознание прояснялось вместе с небом. Она вспомнила, что восход солнца сопровождается служениями в этом храме, поэтому ей надо поскорее убираться.

Придя в свои покои, Кийя совершила омовение и улеглась в кровать как раз тогда, когда молодой Аменхотеп должен был приступить к молитвам в честь восходящего солнца. Стараясь вновь не дать волю гневу, она вспомнила Шубад. Что бы сказала ей наставница, будь она рядом? Ответ пришел без промедления. «Изучи свою соперницу, — говорила ей жрица еще в Вассокане, — наблюдай за ней, пойми ее. А когда изучишь — делай все наоборот. Мужчине не нужна еще одна похожая любовница. Ему нужна другая. Будь другой — и он не устоит».

«Я буду другой, — пообещала себе Кийя, — и он не устоит. Только надо набраться терпения и ждать». Успокоившись окончательно, она закрыла глаза и провалилась в глубокий сон.