Гранит науки и немного любви - Романовская Ольга - Страница 104

– Эдвин, за что они меня так? – вздыхала я, уткнувшись вечером в плечо любимого. – Надеюсь, хоть ты не веришь во всю эту мерзость?

– Разумеется, нет. На моих глазах ты всего лишь целовалась с Липнером. Хотя, если не только целовалась…

– Только! – оборвала его на полуслове.

– Да какая разница, это твоё дело. Нет, Агния, ты не послушница, но до распутной девицы тебе далеко, – он щёлкнул меня по носу. – Очень далеко. Да и раз краснеют уши, значит, морально устойчивая. А все эти рассказы о демонах… Те, кто их придумал, – двоечники, не знакомые с анатомией.

Понимаю, но толку-то? Вот бы узлом завязать язык тому, кто меня так ославил!

Мы сидели в гостиной. Эдвин разрывался между мной и проверкой контрольных работ. За окном догорали последние солнечные лучи – апрель месяц на дворе, денёчки стали длиннее. Прошло целых три недели с тех пор, как Лазавей произнёс: «люблю», а моя крепость добродетели пала. Цветочно-конфетный период в самом разгаре, узнаём, привыкаем друг к другу. У себя ночевала редко, предпочитая радовать Эдвина завтраком. Питался он отвратительно, без меня бы с голоду умер, сгорел на работе.

– Эдвин, хочешь сказать, что тебя всё устраивает? – подняла голову, заглянув Лазавею в глаза. Слишком спокойно он реагирует на эту дрянь, неужели ему плевать, а я – всего лишь очередная? Дороговато обходится тогда Эдвину развлечение!

– Нет, конечно, – скривился Лазавей, – просто я не мальчишка, чтобы драться со всеми, кто забыл прополоскать рот с мылом. Вот узнаю, кто главный сказочник, тогда с ним и поговорю. Серьёзно и с глазу на глаз. Обещаю, что он перед тобой извинится и понесёт наказание.

Судя по выражению лица Эдвина и сжавшимся пальцам, шутнику не поздоровится. Я не жалею – ещё чего! – с удовольствием бы добавила, благо деревенские бабы волосы драть умеют.

– Что там у тебя с сущностями? – вернул мои мысли к учебному процессу Лазавей. – Я тебе просто так зачёт не поставлю, учи.

– Завалишь, чтобы не испортить репутацию?

– Агния, – Эдвин отложил стопку листов и потрепал меня по волосам, – помнится, я давно объяснял, что мухи и пирожки отдельно. Я ни-ког-да не поставлю зачёт за красивые глазки.

Тяжело вздохнула: никаких свиданий, одни книги, потому как треклятые сущности познаваться не желали. А этот поросёнок даже помощь не предложит: мол, все студенты равны. Хотя бы не твердит, что Академия не женское дело.

– Что пригорюнилась, русалочка? – меня обняли и посадили на колени. – Ты не дурочка, разберёшься.

Твоими бы устами, Эдвин…

Слухи прекратились резко и внезапно. Поговаривали, что к этому приложил руку ректор. Охотно верится, потому что студенты просто так языки не прикусят. Особо отличившиеся, помятые после объяснений с Лаэртом, подходили с извинениями. Только девчонки продолжали бухтеть. Оно и понятно: не нравилось, что я крутила роман с преподавателем старше меня на… Словом, Эдвину оказалось несколько больше, чем я предполагала. Не ровесник Ары с Осунтой – и то хорошо.

Поймав меня в коридоре, Лазавей сообщил, что сплетник пойман. Им оказалась Осунта Тшольке. Конечно, у кого ещё яда больше, чем у змеи, а любовные обычаи демонов изучены очень уж хорошо? Только голова этой стервы могла выдумать такое! Эдвину стоило большого труда успокоить меня, убедить, что скандал никому не нужен.

– Сама виновата, – неожиданно заявил он. – Для чего над ней издевалась? Осунту, конечно, не оправдываю, уже высказал всё, что думаю, пригрозив сменой места работы, но с жалостью зачем полезла? Ей и так плохо – а тут ещё ты победой хвастаешься.

Долго не могла понять, о чём это Лазавей, а потом сообразила – речь о происшествии в пустоши. И ведь прав Эдвин, идиотка я.

Осунта явилась к нам со Светаной сразу после занятий и положила на стол прикрытый полотенцем пирог. Раздула ноздри и с минуту сверлила меня глазами.

– Извини, – наконец процедила Тшольке. – Желаю счастья!

И ушла, громко хлопнув дверью.

Светана спросила взглядом: «Что это было?». Я пожала плечами, решив не порождать новую волну сплетен. Осунта, судя по всему, закопала топор войны и сдалась.

Предчувствия не обманули: магистр Осунта Тшольке больше не строила никаких пакостей, успокоилась и ничем не выделяла меня из толпы студентов.

Слухи о разгульной жизни преподавательской пассии к маю улеглись: стало не до того, умы занимала сессия. Мой тоже, буквы по ночам снились. Эдвин нередко вытаскивал из-под меня книгу, будил и напоминал, что неплохо бы запереть библиотеку и поспать пару часиков, а то загремлю в лазарет. Сам Лазавей привык ложиться поздно, за полночь.

Когда было время, Эдвин помогал с учёбой. Его методы отличались от методов Алоиса, терпению Лазавея можно было только позавидовать. Но ведь и Академия не Школа иных, некромантов нужно держать в ежовых рукавицах.

Потом о помощи пришлось забыть: Эдвин днями и ночами пропадал в учебных корпусах и даже не реагировал на мои попытки приласкать. Поневоле задумаешься, кому сложнее даётся сессия: студентам или преподавателям.

С грехом пополам осилила все предметы, получив оценки не ниже «пяти». Эдвин поставил «шестёрку» – не помогло ни обиженное: «Я учила!», ни полный мольбы взгляд. Справедливости ради, Лазавей оценку не занизил, просто вопрос выпал каверзный. Зато по демонологии получила «девятку» – единственная из всех. Ещё бы, если с демонами знакома, от нежити убегала, а Алоис байки о нечисти постоянно травил!

После сессии встал вопрос о поездке в Ишбар: надо же помочь Маргарите и Ксержику? Пока доберусь, мачеха и родит. Только имена для детей не придумала, а надо бы, чтобы Алоис за дверь не выставил. Он, думаю, шутил, но проверять не хотелось – лучше сразу подготовиться.

Эдвин согласился помочь с «доставкой» до места назначения, но сам жить у Ксержиков не собирался:

– У меня дела, Агния, прости. До конца июля побудешь без меня.

Наши отношения продолжались, но, увы, не переросли во что-то большее, чем любовные встречи. Я бы с радостью перебралась к Эдвину, уступив всю комнату Светане, но тот не предлагал. Да и жизнь с женщиной с ребенком под одной крышей – это не то же самое, что дни и ночи с любовницей. Нет, Марица вроде Эдвину нравилась, но особых восторгов я не заметила. Словом, не желал Лазавей становиться отцом чужого ребёнка и супругом его матери. Я, однако, не теряла надежды, старалась окружить его теплом и уютом, чтобы стать частью повседневности.

Подарки и цветы кончились, но в город мы по-прежнему выбирались вместе. Одевалась тоже не на стипендию и деньги Магнуса, но хотелось большего – совместного хозяйства и дома.

В тот день как раз решила пробежаться по лавкам, прикупить подарки для родных. Накладное это дело, ведь семьи-то две, никого нельзя обделить. К матери бы съездить нужно, но не успею. Ничего, на зимних каникулах побываю у нее и отчима. Свежий воздух, еда, тишина. А летом я Ксержику нужнее.

Разгуливая по базару, задержалась у лотка с лентами и нечаянно толкнула какую-то женщину

– Осторожнее, корова! – огрызнулась та.

Голос показался знакомым, и я обернулась. Франка! Занесло попутным ветром!

Она тоже меня узнала, губы скривила, попятилась. Решила, что космы повыдёргиваю? Вот ещё, дело прошлое, совет да любовь! Улыбнулась, поздоровалась, поинтересовалась, какими судьбами.

Подурнела красотка, расплылась в талии, хотя и в груди прибавила. Я-то симпатичнее буду. Приятно!

Франка ответила, что приехала вместе с мужем – что-то там Хендрику нужно было по магической части. Расспрашивать не стала, о ребёнке тоже не заикнулась и благополучно бы пошла дальше по своим делам, если бы не Хендрик. Возник как демон из-под земли, всё такой же красавчик. Я заметила: женщины восхищёнными взглядами провожали. Бывший супружник привычкам не изменил: мазнул зелёным глазом по каждой смазливой мордашке, оценил достоинства фигуры. Значит, и Франка не смогла удержать, бегает, кобелёк! Только мне теперь всё равно: ничего в груди не шевельнулось.