Коронованный наемник (СИ) - "Serpent" - Страница 174

Фляга прошла по кругу. Элемир долго и заинтересованно разглядывал ее, а потом восхищенно присвистнул, отдавая Сарну:

- Кто б подумал, что у орков этакие игрушки есть. Мне б такую.

- Чтоб во хмелю в лесу не потеряться, – хохотнул неугомонный Рингар, ловко уворачиваясь от подзатыльника.

…Они разошлись почти под утро. Пытаясь заснуть, Сарн еще долго размышлял о долгожданной свободе. Наконец ничьи заботы уже не лежали на его плечах грузом долга. Завтра он отправится туда, куда так долго и отчаянно стремился. Он совершенно не знал, как и что сможет предпринять. Но изматывающему бездействию все равно пришел конец, и теперь Сарну вопреки всем доводам рассудка верилось, что он найдет способ спасти друга.

Негреющее солнце лениво карабкалось из-за гор, в открытые ставни лился тусклый утренний свет.

Эрсилия, стоя у туалетного столика, сосредоточенно застегивала длинный ряд пуговиц на левом рукаве. Покончив с пуговицами, княжна подняла глаза: из зеркала на нее смотрела худая до прозрачности девица с испуганно-упрямым выражением на бледном лице. Темное сукно платья плохо скрывало выступающие ключицы, на шее и щеках виднелись полузажившие царапины, тени лежали под припухшими глазами, темные, давно не стриженные кудри, несмотря на долгие терзания гребнем, выглядели неухоженными. Хороша…

…Она провела ту ночь без сна. Вечером к ней заглянул Йолаф, попросил надеть плащ и повел темными коридорами в княжеские покои. Сарн уже обо всем позаботился – у двери стоял эльфийский караул, безропотно пропустивший рыцаря со спутницей в апартаменты правителя.

Йолаф стиснул зубы, внутренне сжимаясь, когда Эрсилия тихо подошла к застеленному черным покрывалом помосту и откинула с отцовского лица край траурной парчи. Она не плакала, лишь задрожали и ссутулились плечи.

Иниваэль казался спящим. Смерть разгладила на лице князя горькие складки, развеяла облако заботы на высоком лбу, и сейчас аристократичное изможденное лицо было удивительно безмятежным в обрамлении седых прядей.

- Прости меня, – прошептала Эрсилия, – прости, батюшка. Прости за горе, которое я причинила тебе. Я не успела повидаться с тобой. Прости и за это.

Она склонилась к неподвижной груди отца, кладя на нее голову и крепко обнимая окоченевшие плечи. Потом коснулась воскового лба поцелуем, с трепетной нежностью проводя ладонью по холодной щеке князя. Вскинула глаза на портрет матери, ловя ее ласковый взгляд и не найдя в нем скорби. Потом снова склонилась к отцу, и на сей раз горячие слезы заструились по щекам.

- Прощай, – тихо и твердо поговорила она, – я обещаю, я не подведу вас с мамой. Я еще не знаю, что мне нужно делать. Но все было не зря, клянусь...

… Йолаф вел ее обратно, а она пыталась унять колотящую ее дрожь. Потом снова плакала, не утирая глаз, а потом слезы вдруг в одночасье высохли, оставив на месте обжигающей боли лишь печаль, горькую, но уже не выедающую сердце изнутри, подобно огню, который жарко, но мирно горит в очаге, не бушуя в доме разрушительным пожаром.

Но заснуть блудной княжне не удалось. Она долго пыталась решить, как предстать перед глазами подданных своего покойного отца, как убедить их в своей искренности. Князь открыто называл дочерью Камрин… Ее притязания могут быть сочтены попыткой представить Иниваэля едва ли не безумцем. А если все удастся? Если она сможет отстоять свои права? Что будет дальше? Сумеет ли она, вчерашний оборотень, едва вернувшийся в человеческое обличье, все еще несущий в глубине надорванной души ту, прежнюю, злобную и затравленную сущность, возглавить княжество? Йолаф упорно ни слова не говорит об их будущем, занятый лишь вопросом ее восстановления в правах на престол.

Эрсилия глубоко вздохнула, глядя в потолок, на котором рассеянный свет луны вычертил тусклый слепок оконного переплета. Ее никогда не готовили к правлению… Отец вообще всегда относился к ней, как к хрупкому ребенку, которого ни к чему утруждать государственными заботами. В истории патриархального Ирин-Таура можно было по пальцам перечесть правящих княгинь. И те, как правило, становились ими, овдовев. Хельга пребывала в убеждении, что Эрсилия в свой час выйдет замуж за какого-нибудь достойного и энергичного вельможу, на которого и падут заботы о княжестве, а посему дочь надобно воспитать скорее для роли княжеской жены.

В памяти легко всплыл малый зал близ отцовского кабинета… Горит камин, матушка сосредоточенно колдует над коклюшками, сплетая узор тонкого кружева. Тринадцатилетняя Эрсилия сидит у огня на низкой скамеечке, опустив на колени вышивку, а Хельга, изредка поднимая глаза на дочь, говорит будничным тоном, словно не знает, что девочка ловит каждое ее слово:

- Ты должна быть для мужа подобна кольчуге под камзолом, Эрси. Мало кто видит тебя, лишь некоторые о тебе догадываются. Но муж всегда чувствует тебя у самого сердца. Всегда знает, что ты незримо стоишь на страже, никогда не подведешь его и не предашь. Сейчас тебе это кажется вздором. Так думала и я, выходя за твоего отца в шестнадцать лет. Но, поверь, однажды ты убедишься в моей правоте. Не слушай краснобаев, что пишут романы, которые тебе привозят из других земель послы и торговцы. Задача супруги монарха – не блистать. Ее долг – хранить семью князя, его покой, его тылы. Именно это – фундамент престола. Масло легко затекает в щели тех твердынь, против которых бессильно оружие. Если к правителю приезжает несговорчивый сосед – обаяй его жену. Просеивай мелкий ситом ее болтовню – кто знает, какие важные тайны ее мужа останутся в ячейках? Тщеславие – женская слабость, Эрси. Зная о ней – избегай ее сама и пользуйся ею у других.

И помни – чем ниже ты стоишь на лестнице над толпой подданных, тем легче им подхватить тебя, если ты упадешь. Никогда не считай испорченное платье прачки меньшей неприятностью, чем свое собственное. Обогрей в замке каждого, любому дай чувствовать, что он для тебя Том, Эван или Луиза, а не просто конюх, истопник или горничная. И тогда ты не будешь бояться внутренней гнили, которая намного чаще и вернее подтачивает любое дерево, чем топор дровосека…

… Княгиня нередко заводила эти разговоры. Она никогда не называла их наставлениями, лишь вскользь и к слову вплетая их в долгие вечера наедине с дочерью. Эрсилия слушала, но втайне считала материнские слова старомодными и скучными, поскольку их практическая суть была начисто лишена романтики. Родители вообще были парой унылой. Они никогда не ссорились, всегда и во всем держались общего мнения, словом, не знали, что такое пылкость и накал чувств. Годы шли, и княжну настигла первая страсть. Волнующая, щемяще-запретная, она стала главным, что тревожило юную Эрсилию в то время. В ней все было не как в сухо-благоразумных материнских нравоучениях. Дерзкий и волевой сотенный Йолаф, со своими сильными руками, уверенными манерами и загорелым лицом совсем не походил на холеных придворных юношей, как его веселая и острая на язык сестра Кэмми, умевшая даже стрелять из лука, была намного интереснее сверстниц Эрсилии ее собственного круга. Отец был в ужасе от причуды дочери, честил сотенного «похотливым солдафоном», отчего-то не понимая, что Йолаф… увы, совсем не видел в княжне даму сердца, как в ее любимых книгах, и придерживался с ней учтивого и сдержанного тона.

А потом пришел страшный день, когда отец решил сослать дочь в Итилиэн. Эрсилия весь вечер рыдала в комнате, а потом набралась храбрости и решила попытаться переубедить батюшку. Уже подойдя к покоям князя, она услышала из-за двери крик… Хельга, преданная и никогда не спорившая с мужем, кричала на князя, не понижая голоса:

- … губишь ее, Вейль!!! Что ждет Эрси в Итилиэне? Два года бесполезного прозябания? Или же брак с каким-нибудь чужеземцем? Она должна жить здесь, в княжестве, где однажды станет княгиней!!! Чем не по душе тебе сын Акселя? Да, он сорвиголова и буян, но он еще так молод! И при этом пользуется в гарнизоне авторитетом, о котором комендант в его годы и не помышлял! Вейль, не обманывай себя! Мы – клочок земли среди леса, окруженный опасными землями! Кто, как не воин, может быть лучшей партией для Эрсилии? Ирин-Таур не может возглавлять поэт!