Око Силы. Трилогия. 1991 -1992 годы - Валентинов Андрей - Страница 128

Странный гость, так похожий на Фрола, не ответил и, встав, молча, направился к двери. Келюс опустил голову и тут же вновь забылся.

Он проснулся утром, когда солнце вновь ударило по глазам. Лунин, чувствуя себя очень слабым, подумал, что хорошо бы позавтракать, но тут же понял, что есть он не сможет. Вспомнив то, что было ночью, Николай расстегнул ворот рубашки, но никакого амулета не обнаружил – на груди висел только маленький крестик, подаренный Корой. Окончательно убеждаясь, что это был сон, Келюс провел руками по коже и вдруг почувствовал странное жжение. Он скосил глаза: на груди остался глубокий красноватый след – отпечаток колесика с изогнутыми зубчиками.

«Приплыли», – подумал Келюс, пытаясь встать, но сил не было. Он решил еще немного поспать и вновь провалился куда-то в темную бездну.

На этот раз сон был тревожен. Вокруг слышались стоны, чье-то хриплое дыхание, где-то вдали мерно и жутко бил большой колокол. К сердцу подступил страх, и лишь краешек сознания, помнивший, что это всего лишь сон, заставлял сохранять спокойствие. И вдруг Келюс услышал, как его зовут по имени. Он прислушался.

– Николай, – повторил чей-то голос. – Мне надо с вами поговорить...

– Говорите, – охотно согласился Лунин. – Ко мне тут уже дхарский князь приходил. А вы кто будете?

Ответа не было, но из кромешной темноты начало проступать что-то белое – странный бледный призрак без лица, с едва различимыми, таящими во тьме контурами.

– Кто вы? – повторил Келюс. Он хотел было съязвить, что другие его гости относились более внимательно к своей внешности, но вдруг понял, что узнает этот голос.

– Это... Это вы? – ахнул он. – Вы, Михаил?

– Я, – услыхал он негромкий голос Корфа. – Извините, Николай, за этакий форс-мажор. Являться к вам в виде отца Гамлета! Любительский театр, право...

– Но ведь я сплю! – чуть не крикнул Келюс. Захотелось немедленно проснуться, но что-то удерживало, заставляя слушать дальше.

– Да, вы спите, Николай. Наяву вы меня не сможете увидеть. А если совсем точно, сможете увидеть не меня. Я вам, верно, помешал. Признаться, всегда боялся фантомов...

– Михаил, – перебил его Лунин, – если это действительно вы... Что с вами случилось? Мне Кора чего-то говорила. И Варфоломей Кириллович...

– Я погубил себя, Николай. Погибнуть – еще не самое страшное. Увы!..

– Что вы говорите? – поразился Келюс.

– Я отдал то, что отдавать не имел права. Если вы встретите меня. Нет, не так... Если вы встретите не меня... Убейте! Не раздумывая, сразу!.. Только сейчас, когда вы спите, я могу вновь вспомнить себя. Николай, вам надо немедленно проснуться и уходить. Вы слышите?

– Слышу, – вздохнул Келюс. – Да объясните же мне что случилось? Кора... Татьяна мне сказала...

– Нет времени... Просыпайтесь, Николай, и уходите. Ради Того, Кого я уже не могу упомянуть, уходите!..

– Михаил!

Белый силуэт начал темнеть, и сквозь пелену проступило лицо Корфа, такое, каким Келюс видел его в последний раз, мертвое, усталое, с сурово поджатыми бесцветными губами. Дохнул сырой холод – и Лунин понял, что проснулся. Вокруг было темно, только из окна струился лунный свет, освещая узкую полоску пола. Вдали, где-то в лесу, слышался крик ночной птицы.

– Бред, – пробормотал Келюс, вставая. К его радости, это удалось почти без труда. То ли долгий сон дал силы, то ли помогла ночь, но Лунин бодро поднялся, поправил помятую одежду и даже попытался сделать нечто вроде гимнастики. Он попытался прикинуть, сколько времени спал и рассудил, что никак не менее нескольких дней. Рука коснулась подбородка, наткнувшись не на щетину, а на уже заметно отросшую бороду. «Ого! – только и подумал Николай. – Сколько же я провалялся? Дней десять? Говорят, во время болезни борода растет быстрее, но все же...»

Лунин вспомнил свои странные сны, тут же подумав о словах Корфа. Он быстро собрал свой немудреный скарб, вытащил пистолет и осторожно подошел к окну. Лунный свет заливал поляну, из лесу по-прежнему неслись отрывистые птичьи голоса, воздух был холоден и чист...

Снам Николай не верил. В конце концов, он был болен, и все тревоги могли отразиться в сновидениях. Лунин вновь расстегнул рубашку, потрогал кожу – никаких следов странного амулета не было и в помине. Чтобы развеять последние сомнения, Николай зажег спичку, скосив глаза туда, где был странный отпечаток, и тут пальцы, державшие спичку, дрогнули, огонек потух. Келюс лихорадочно зажег новою спичку, вытер пот со лба – там, где он видел след от амулета, теперь проступал глубоко въевшийся в кожу рисунок. Он походил на татуировку, но контур странного колесика выглядел даже четче и яснее, чем если бы был выколот иглой. Вначале Келюс подумал, что он еще не проснулся, однако быстро огляделся и рассудил, что вокруг все слишком реально. Он не спит, а если не спит, значит...

Николай вновь подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Поляна была все та же – мирная, залитая серебристым светом луны, но в лунном свете где-то у самой опушки мелькнула черная тень. Келюс протер глаза. Все приобрело прежний вид, но тревога уже не покидала. Он понял, что там, за границей серебристой поляны, таится опасность, и эта опасность подстерегает именно его.

Лунин присел на рассохшуюся лавку, помотал головой и попытался размышлять трезво. В этой глуши могли доживать век не только чудом не попавшие под браконьерские пули зайцы и лисы, но и самые настоящие волки, встречаться с которыми, особенно ночью, никак не хотелось. К месту – или совсем не к месту – вспомнилась читанное в газете статья о стаях одичавших собак, облюбовавших окрестные леса. Николай вновь подошел к окну и отшатнулся: прямо посреди поляны темнели два продолговатых силуэта.

Размышлять о том, волки ли это, собаки или что-то еще, не было времени. Лунин бросился к двери и проверил засов. Тот оказался задвинут, но дверь была настолько ветхой, что сильный удар мог легко ее вышибить. Впрочем, Келюс рассудил, что лесные хищники на такое едва ли способны. Оставалось ждать. Николай взглянул на часы, убедившись, что только-только наступила полночь. Он решил сесть у окна и, держа оружие наготове, наблюдать за поляной. Подтащив лавку поближе, Лунин устроился поудобнее и вновь выглянул наружу.