Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Лирика 30-х годов

Исаковский Михаил Васильевич

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 40

Изменить размер шрифта:

«Мы теперь вспоминаем погожие дни сентября…»

Мы теперь вспоминаем погожие дни сентября,

Бабье лето в прощальной красе придорожной березы.

Мы теперь вспоминаем, как кровли домов серебря,

Словно весть о зиме, по утрам приходили морозы.

От высоких ометов тянуло соломой ржаной,

Зеленели посевы, спеша подрасти до ненастья.

Я краснел, без привычки тебя называя женой,

Я при людях стыдился меня наполнявшего счастья.

Только, как ни старался, скрывать его не было сил,

Словно солнце за мной проходило невидимым следом.

Я отборное яблоко утром тебе приносил,

Самый лучший кусок отдавал я тебе за обедом.

И сегодня, ребенка в горячие руки беря,

Я дыханьем своим осушу его первые слезы.

Как же можно забыть нам погожие дни сентября,

Бабье лето в прощальной красе придорожной березы…

«Ты нерасцветший колос подняла…»

Нерасцветший колос

Расцветает от человеческого дыхания

(Народное поверье)

Ты нерасцветший колос подняла,

К своим губам горячим поднесла,

Дохнула на него, и, оживая,

Расцвел тот колос у тебя в руке,

Чтоб доцветать и зреть на сквозняке,

Где зной течет, как пена дрожжевая.

И я сказал: «Не так ли и людей

Мы оживляем теплотой своей,

Сокрытые в них силы умножаем,

Чтоб каждый мог принесть посильный плод

И мы средь человеческих забот

Могли своим гордиться урожаем».

«Опадает с яблони…»

Опадает с яблони

Белый цвет,

Что-то друга милого

Долго нет.

Я, встречая на поле

Свет-зарю,

На дорогу дальнюю

Посмотрю.

А дорога дальняя

Широка,

А над ней крылатые

Облака.

Вся она исхожена,

Вся она изъезжена

Без него.

Нет и нет прохожего,

На него похожего,

Нет и нет проезжего

Моего.

Как увижу издали,

Позову.

Рядом посажу его

На траву,

На колени голову

Положу,

Как я тут ждала его,

Расскажу.

Сколько счастья-радости

Впереди!

Где ж ты, долгожданный мой?

Приходи!

Знаю, друг без друга нам

Счастья нет…

…Опадает с яблони

Белый цвет.

«Застывшая за ночь, звенела дорога…»

Застывшая за ночь, звенела дорога

Под конским копытом на весь суходол,

А к вечеру стало теплее немного,

И снег с потемневшего неба пошел.

Сначала совсем неуверенный, редкий,

Как будто высматривал место, где лечь,

Потом осмелел и серебряной сеткой

У каждого дерева свесился с плеч.

Ты вышла и взять не хотела косынки

Пуховой, что я за тобою принес;

И видел я — таяли сразу снежинки,

Попавшие в желтое пламя волос.

Вернулись, а комната — словно другая,

Уютней, домашнее стало тепло.

И долго сидели мы, не зажигая

Огня, и от счастья нам было светло.

Человек

Ветер странствий, соленый и горький,

Им да звездами юность полна.

В море бриз. Апельсиновой коркой

За лиманом желтеет луна.

Степь лежит молчаливо и мудро,

Одиноких раздумий сестра.

Быль иль небыль намедни под утро

Рассказал этот старый Чудра?

Не ответишь вовек — и не надо,

Только б верилось в дни неудач:

Волю девушки ценят, как Радда,

Парни любят, как Лойко-скрипач.

А еще… Не наврала цыганка,

Указала она, погляди:

Поднял сердце горящее Данко,

Чтобы путь озарить впереди.

Не о том ли мечтает он с детства,

Затаив неребяческий гнев,

И прислушаться и приглядеться

К человеческим судьбам успев.

Дед Каширин, кунавинский книжник,

Поучал за виски теребя:

«Коль рубашки не снимешь ты с ближних, —

Значит, ближние снимут с тебя».

Враки! Снимет рубашку хозяин,

Если будешь покорен, как вол.

И от нижегородских[14] окраин

Он до Черного моря дошел.

Вьется в небе над ним спозаранку

Журавлей путеводная нить.

Если в мире не сыщется Данко,

Он сумеет его заменить!

Ветер странствий, соленый и горький,

Им да звездами юность полна.

В море бриз. Апельсиновой коркой

За лиманом желтеет луна.

«Чуть дымятся луговые плесы…»

Чуть дымятся луговые плесы,

Даль тепла, светла.

То не ты ли косы у березы

На ночь заплела?

То не твой ли на реке гремучей

Виден переход?

Не твоим ли голосом над кручей

Иволга поет?

Пусть не видно в травах непримятых

Твоего следа,

Сердце верит: где бы ни была ты —

Ты со мной всегда.

И когда в лугах синеют росы,

Ты на склоне дня,

Заплетая косы у березы,

Вспомнишь про меня.

Про меня, про вешки в дальнем поле

Да про те холмы,

Где, грустя и радуясь до боли,

Подрастали мы.

вернуться

В бумажной книге «нижнегородских». (прим. верст.)