Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Монтвила Витаутас

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Монтвила Витаутас - Страница 63

Изменить размер шрифта:

ГЛАВА II

…Можно сердце выложить —

На! — чтоб стужу плавило.

Не было? Было же!

Не взяла, — оставила…

(Из ранних стихов Владимира)

Ну что ж, похоже в самом деле,

Я победитель. Значит — быть.

Как мы тревогу не разделим,

Как мне ее не разлюбить,

Так от победы этой грустной

Не закружится голова —

Здесь начинается искусство,

И здесь кончаются слова.

Но даже если ты уверен,

Что не напутано в «азах».

Ты одинок в огромной мере,

Как Женька некогда сказал.

Буран, буран. Такая стужа.

Да лед звенит. Да тишина.

О, молодость! Вино, да ужин,

Да папиросы, да Она —

Ну, чем, голодная и злая.

Ты бредишь полночью такой?

Гудки плывут, собаки лают

С какой-то зимнею тоской.

Так возвращается Владимир

К весьма условной теплоте.

Не соразмерив пыл и имя,

Он только комнатой владел.

Семиметровая обитель

Суровой юности! Прости,

Коль невниманием обидел

Иль раньше срока загрустил.

Там так клопы нещадно жрали,

Окурки дулися в лото,

Там крепко думалось, едва ли

Нам лучше думалось потом.

Он жил тогда за Белорусским,

И, от Заречиных бредя,

Он думал с царственным и узким

Презреньем истинных бродяг

Об ужине и о портьерах.

И сам того не замечал,

Что это детство или ересь

И повторение начал.

Но это так легко вязалось

С мечтой об ужине, что он,

Перебродив совсем, к вокзалу

Был просто очень утомлен.

Да вот и дом. Такою ночью

Ему в буран не улететь,

Он фонарями приторочен

К почти кромешной темноте.

В подъезде понял он и принял,—

То беспокойство, что ловил,

Звалось Заречиной Мариной

И безнадежностью в любви.

— Фу, видно, всё-таки дождалась.

— Марина?

— Я.

— Какой судьбой?

Какими судьбами?

— Ты талый,

Ты каплешь весь. Да ну, постой.

— Да нет, откуда?

— Ну уж, знаешь,

Ты не излишне comme il faut.

Ты, видно, вправду не считаешь

Меня особенной лафой.

А ларчик просто — я к подруге.

Ночую. Рядом. За углом.

Да то ли детством, то ли вьюгой,

Как видишь, в гости примело.

Пока с необъяснимым рвеньем

Он снег сбивает с рукавов,

Ругает стужу, ищет веник

И постигает — «каково!»,

Марина смотрит, улыбаясь, —

Мальчишка. Рыцарь и аскет.

И только жилка голубая

Просвечивает на виске.

Но комната его убила,—

Была такая чистота,

Что запах детства или мыла

Висел и ноздри щекотал…

… 12

О мальчики моей поруки!

Давно старьевщикам пошли

Смешные ордерные брюки,

Которых нам не опошлить.

Мы ели тыквенную кашу,

Видали Родину в дыму,

В лице молочниц и мамаши

Мы били контру на дому.

Двенадцатилетние чекисты,

Принявши целый мир в родню,

Из всех неоспоримых истин

Мы знали партию одну.

И фантастическую честность

С собой носили как билет,

Чтоб после, в возрасте известном,

Как корью ей переболеть.

Но, правдолюбцы и аскеты,

Всё путали в пятнадцать лет.

Нас честность наша до рассвета

В тревожный выводила свет.

На Украине голодали,

Дымился Дон от мятежей,

И мы с цитатами из Даля

Следили дамочек в ТЭЖЭ.

Но как мы путали. Как сразу

Мы оказались за бортом,

Как мучились, как ум за разум,

Как взгляды тысячи сортов.

Как нас несло к чужим. Но нету

Других путей. И тропок нет.

Нас честность наша до рассвета

В тревожный выводила свет.

О Родина! Я знаю шаг твой,

И мне не жаль своих путей.

Мы были совестью абстрактной,

А стали совестью твоей.

Еще о честности. Ты помнишь,

Плечом обшарпанным вперед

Огромный дом вплывал в огромный

Дождя и чувств круговорот.

И он навеки не запятнан,

Тот вечер. Дождик моросил

На Александровской. На пятом

Я на руках тебя носил.

Ты мне сказала, что не любишь,

И плакала. Затем что так

Любить хотелося, что губы

Свела сухая маета.

Мы целовались. Но затем ли,

Что наша честность не могла,

Я открывал тебя, как земли,

Как полушарья Магеллан.

Я целовал твои ресницы,

Ладони, волосы, глаза,

Мне посегодня часто снится

Солоноватая слеза.

Но нет, не губы. Нам в наследство,

Как детства запахи и сны,—

Что наша честность вне последствий

И наши помыслы ясны.