Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Монтвила Витаутас

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Монтвила Витаутас - Страница 62

Изменить размер шрифта:

Взбежав по лестнице на третий,

Знакомый с стародавних пор,

Он понял, что спокойно встретит

Там предстоящий разговор.

Что тут помочь, похоже, нечем,

Но трудно было отвыкать

От тех стихов

и от дощечки —

«Н. С. Заречин, адвокат».

Отец Олега, адвокатом,

Забыв в тринадцатом Уфу,

Лысел, жил в меру, небогато,

Но с Цицероном на шкафу…

Квартиры юности и детства,

Куда нам деться от тоски,

Пройдись, пересчитай наследство,

Стихов и нежности ростки.

Подруги наши нам простили

Всю сумму дорогих примет.

Мы руки милые, простые

Случайно жали в полутьме.

Мы первый раз поцеловали,

Мы спорили до хрипоты.

Потом мы жили, забывали,

Мы с жизнью перешли на «ты»…

Но отступленье вязнет в датах,

И если сваливать вину —

Сам Пушкин так писал когда-то,

А я ж не Пушкин, entre nous.

Итак, оставим это, право,

Добавим, что Марины нет,

По коридору и направо

Пройдем с Олегом в кабинет.

Уже дочитаны стихи.

Олег, закуривая, стоя:

«Ну что ж, пожалуй, не плохи,

А только и плохих не стоят.

А пахнут, знаешь, как тарань,—

Приспособленчеством и дрянью.

Того гляди и трактора

Бравурной песенкою грянут.

И тут же, „не сходя с местов“,

Безвкусицей передовицы

Начнут высказывать восторг

Орденоносные девицы.

Ты знаешь сам — я им не враг,

Ты знаешь, папа арестован.

Но я не вру и я не врал,

И нету времени простого,

Он адвокат, он наболтал,

Ну, анекдотец — Брут на воле.

В них стержня нет, в них нет болта.

Мне лично больно, но не боле.

Но транспортиром и мечом

Перекроив эпоху сразу,

Что для искусства извлечет

Опальный человечий разум!

Боюсь, что ничего. Взгляни:

Французы, что ли?

Ну лавина!

А что оставили они —

Недопеченного Давида.

Ну что еще? Руже де Лиль?

Но с тиною бурбонских лилий

Его навеки отдалил

Тот „Ягуар“ Леконт де Лиля.

Искусство движется теперь

Горизонтально. Это горько,

Но выбирай, закрывши дверь,—

„Виргиния“ или махорка.

Ну что же, опростись пока,

Баб щупай да подсолнух лускай,

А в рассужденьи табака

Лет через сто дойдем до „Люкса“.

Без шуток. Если ты поэт

Всерьез. Взаправду. И надолго.

Ты должен эту сотню лет

Прожить по ящикам и полкам,

Росинкой. Яблоком. Цветком.

Далеким переплеском Фета,

Волос девичьих завитком

И чистым маревом рассвета.

А главное, как ни крути,

Что делал ты и что ты сделал?

Ты трактористку воплотил

В прекрасной Афродиты тело.

Ты не понятен им, поверь,

Как Пастернак, как громы Листа.

Но Листа слушают — поме́р,

А ты — ты будешь вновь освистан.

А выход есть.

Портьеры взмах —

И мир уютом разграничен,

Мы сядем к огоньку. Зима.

Прочтем Рембо, откроем Ницше.

И вот он маленький, но наш,

Летит мечтой со стен и окон,

И капли чистого вина

Переломляют мир высокий».

Владимир встал.

Теперь он знал,

Что нет спокойствия. Пожалуй,

Лишь ощущений новизна

Его от крика удержала.

Он оглянулся.

Что же, тут

Он детство прожил, юность начал,

Он строчек первых теплоту

Из этих дней переиначил.

Но медной ярости комок

Жег губы купоросом.

Проще

Уйти, пожалуй,

Но порог?

Но всех тревог последний росчерк?

Нет, отвечать! И на лету,

Когда еще конца не ведал,

Он понял — правильно!

И тут

Предельной честности победа.

«Пока внушительны портьеры,

Как русский довод — „остолоп“,

И мы с тобой не у барьера,

Мы говорим. Мы за столом.

И лунный свет налит в стекло,

Как чай. И чай налит как милость,

И тень элегий и эклог

В твоих строках переломилась.

Я знаю всё. И как ты куришь,

А в рассужденьи грез и лир,

Какую точно кубатуру

Имеет твой особый мир.

И как ты скажешь: „В январе

Над городом пылает льдинка,

Да нет, не льдинка, погляди-ка,

Горит как шапка на воре“.

И льдинка вдрызг. И на осколках

Ты это слово надломил,

От этой вычурности колкой

Мне станет холодно на миг.

Философ. Умница. Эстет,

Так издевавшийся над щами.

Ты знаешь, что на свете нет

Страшней, чем умные мещане.

Чем чаще этот род за нас,

Чем суть его умнее лезет,

Тем выше у меня цена

На откровенное железо.

Да, транспортиром и мечом

Перекроив эпоху сразу,

Он в первой грусти уличен,

Опальный человечий разум.

Так, сам не зная почему,

Забыв о верности сыновней,

Грустит мальчишка. И ему

Другие горизонты внове.

Горизонтально, говоришь?

Быстрее, чем ты напророчил,

Он дочитает буквари,

Он голос обретет и почерк.

Профессор мудрый и седой,

Колумб, который открывает

Цветенье новое садов,—

Его никто не понимает.

Но метод, стиль его побед —

В нем стиль и метод твой, эпоха.

Его не понимают? — Плохо,

Как плохо, если десять лет.

А ты, ты умненьким чижом

В чижином маленьком уютце,

Ты им враждебный и чужой,

Они пройдут и рассмеются.

И что ты можешь? Что ты мог?

Дымок по комнате протащишь,

В стихах опишешь ты дымок

И спрячешь в сокровенный ящик.

Души, душе, душой, душа —

Здесь мысль к пошлости околышек!»

«Ты этим воздухом дышал!» —

«Дышал, но не желаю больше!

Есть гордость временем своим,

Она мудрей прогнозов утлых,

Она тревогой напоит,

Прикрикнет, если перепутал,

И в этой гордости простой

Ты не найдешь обычной темы:

„Открой окно — какой простор!

Закрой окно — какая темень!“

Есть мир, он, право, не чета

Твоей возвышенной пустыне,

В нем так тревога начата,

Что лет на триста не остынет.

Крушенье личности и Трой,

суровая походка грома!

Суровый мир, простой, огромный,

Распахнутый для всех ветров…»