Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Монтвила Витаутас

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Монтвила Витаутас - Страница 64

Изменить размер шрифта:

Он должен ей сказать, что очень…

Что он не знает, что сказать.

Что можно сердце приурочить

К грозе. И вот потом гроза.

И ты ни слова не умеешь

И ходишь не в своем уме,

И все эпитеты из Мея,

А большее нельзя уметь…

Он должен ей сказать всю эту

Огромную как мир муру,

От часа сотворенья света

Бытующую на миру.

Не замуруй ее. Оплошность

В другую вырастет беду.

Она придет к тебе как пошлость,

Когда отвергнешь высоту.

Он должен ей сказать, что любит,

Что будет всё, что «будем жить».

Что будет всё. От первой грубой

До дальней ласковой межи.

И в медленные водопады

Стекут секунды.

Тут провал.

Тут что-то передумать надо.

Здесь детской честности права.

Здесь брат. Ну да, Олег. И, зная,

Что жизнь не ребус и кроссворд,

Он, путая и запинаясь,

Рассказывает ей про спор.

Про суть. Про завязь. Про причины.

Про следствия и про итог.

Сам понимая, что мужчина

Здесь должен говорить не то,

Но верит, что поймет, что счас он

Окончит. Скажет про любовь.

Что это нужно. Это частность,

И он тревогою любой,

Любою нежностью отдышит

Ладони милые. Ну да!

И всё-таки он ясно слышит,

Как начинается беда.

Она пуховым полушалком

Махнет, чтоб спрятать дрожь рукой:

— Какой ты трус! Какой ты жалкий!

И я такого! Боже мой!.. —

И с яростью и с сожаленьем

Отходы руша и ходы:

— Ничтожество. Приспособленец.

Ты струсил папиной беды! —

И хлопнет дверью. И растает

В чужой морозной темноте.

О молодость моя простая,

О чем ты плачешь на тахте?

ГЛАВА III

Зимой двадцать второго года

От Брянского на Подвески

Трясет по всем Тверским-Ямским

На санках вымершей породы,

На архаичных до пародий,

Семейство Роговых. А снег

Слепит и кружит. И Володе

Криницы снятся в полусне,

И тополей пирамидальных

Готический собор в дыму

За этой далью, дальней-дальней,

Приснится в юности ему.

Что вклинивалось самым главным

В прощальной суеты поток,

Едва ль Надежда Николавна

Сама припомнила потом.

Но опостылели подруги,

И комнаты, и весь мирок,

И все мороки всей округи

До обморока. До морок.

И что ни говори — за двадцать.

Ну, скажем, двадцать пять. Хотя

И муж и сын, но разобраться —

Живешь при маме, как дитя.

Поэтому, когда Сережа

Сказал, что едем, что Москва,

Была тоска, конечно; всё же

Была не главною тоска.

Сергей Владимирович Рогов,

Что я могу о вас сказать:

Столетье кружится дорога,

Блюстителей вводя в азарт.

Но где-то за «Зеленой лампой»,

За первой чашей круговой,

За декабристами — «Сатрапы!

Еще посмотрим кто кого!»,

За петрашевцами, Фурье ли,

Иль просто нежность затая, —

«Ну где нам думать о карьере,

Россия, родина моя!»

Вы где-то за попыткой робкой

Идти в народ. Вы арестант.

Крамольник в каменной коробке,

В навеки проклятых Крестах.

И где-то там за далью дальней,

Где вправду быть вы не могли,

По всей Владимирке кандальной

Начала ваши залегли.

Да лютой стужею сибирской

Снегами замело следы,

И мальчик в городе Симбирске

Над книгой за полночь сидит.

Лет на сто залегла дорога,

Блюстителей вводя в азарт,

Сергей Владимирович Рогов,

Что я могу о вас сказать?

Как едет мальчик худощавый,

Пальтишко на билет продав,

Учиться в Питер. Пахнет щами

И шпиками по городам.

Решетчатые тени сыска,

В гороховом пальто, одна

Над всей империей Российской

Столыпинская тишина.

А за московскою, за старой

По переулкам ни души.

До полночи гремят гитары,

Гектограф за полночь шуршит.

И пробивалася сквозь плесень,

И расходилась по кругам

Гектографированной прессы

Конспиративная пурга.

Вы не были героем, Рогов,

И вы чуждалися газет,

Листовок, сходок, монологов

И слишком пламенных друзей.

Вы думали, что этот колосс

Не свалит ни одна волна.

Он задушил не только голос,

Он душу вытрясет сполна.

Но, родина моя, ведь надо,

Ведь надо что-то делать? Жди!

Возьми за шиворот и на дом

Два тыщелетья приведи.

Давай уроки лоботрясам.

В куртенке бегай в холода.

Недоедай. Зубами лязгай.

Отчаивайся. Голодай.

Но не сдавай. Сиди над книгой

До дворников. До ломоты.

Не ради теплоты и выгод,

Но ради благ и теплоты,

Чтоб через сотни лет жила бы

Россия лучше и прямей.

Затем, что Пестель и Желябов

До ужаса простой пример.