Счастливые (сборник) - Улицкая Людмила Евгеньевна - Страница 150

– Это четыре моих пенсии! А сколько всего осталось! Я совершенно не рассчитала! Я никогда не умела считать! И осталось больше половины…

– Так это прекрасно! Мы целую неделю будем есть!

– Я компенсирую затраты! – причитала Ирина. – Я буду выплачивать…

– Ириша, успокойся, я прошу тебя… Ну какое это имеет значение? У Шурика тридцатилетие, и ни в одном ресторане так не накормили бы, как это сделала ты.

Звонок в дверь прервал бурную сцену, Ирина Владимировна, утирая краем фартука лицо, пошла открывать. В дверях стояла молодая женщина с большим букетом цветов. Это была Соня, раздобывшая таки адрес Шурика.

– Здравствуйте, я к Шурику.

– Верочка! К Шурику! – крикнула Ирина Владимировна, приободрившаяся с приходом новой гостьи, способной съесть часть оставшегося угощения. – Проходите, проходите! Он скоро появится!

И пошла на кухню, чтобы заново собрать угощение.

– Светочка! Вот еще гостья запоздалая, дайте тарелочку! Пожалуйста, пирог, паштет, салатику… Столько всего осталось!

Светлана посмотрела на вошедшую, и вся картина жизни ужасным образом прояснилось: была, была у Шурика женщина, которую она упустила, и именно такая, какой она всегда боялась, – румяная, с черными бровями, грудастая, вульгарная до тошноты…

Ирина Владимировна побежала за Верой, сообщить о приходе новой гостьи. Светлана смотрела на нее прозрачными глазами, впитывая все эти грубые краски лица, – белое, розовое, черное. И отвратительно-лиловое платье…

«Ишь, как будто фотографирует. Вошь платяная», – подумала Соня и улыбнулась нагло и насмешливо.

Светлана медленно сняла с себя фартук, вытерла тонкие руки кухонным полотенцем и вышла из квартиры не попрощавшись. Конец. Это был всему конец. Надо было в этом окончательно убедиться. Чтобы не оставалось никаких сомнений…

Шурик приехал в половине первого. Соня к этому времени тоже ушла. Она провела в Шуриковой квартире пятнадцать минут. Немного поковыряла салат, отказалась от вина. Мало того что она не застала Шурика дома, оказалось, что мать Шурика ее знала. И тогда Соня догадалась, когда и при каких обстоятельствах та ее видела: после похорон Валерии, когда у нее начался запой. Конечно же, Соня не запомнила тогда ни квартиры, ни самой Веры Александровны. Но сухая седенькая старушка в темно-синем платье сразу же назвала ее Соней… Да, напрасно она приехала. Экспромт совершенно не удался.

Шурик, вернувшись, еще немного поутешал Ирину Владимировну, после чего дали ей валокордину и уложили спать.

А потом мать с сыном еще немного посидели на кухне: они были довольны друг другом, им было хорошо от полноты взаимопонимания. Сначала Вера немного попеняла ему, что он бросил гостей, рассказала о приезде Сони, а потом, запустив легкие пальцы в Шуриковы редеющие кудри, вздохнула:

– Родной мой мальчик! Подумать только, тридцать лет. А ведь я уже почти не помню того времени, когда тебя на свете не было. Я давно уже думаю, что пора бы тебе жениться. Я могла бы быть хорошей бабушкой, не правда ли? – Она слегка кокетничала с Шуриком. – Конечно, мне уже скоро восьмой десяток, но… Хотелось бы посмотреть на внучку. Или на внука… Светлана человек надежный, достойный… Да мало ли девушек вокруг?

Шурик встрепенулся: конечно, Веруся ничего не понимала в жизни. Бабушка Елизавета Ивановна давно бы догадалась, с каким безумным существом он вынужден столько лет возиться. А Веруся – святая, ничего вокруг себя не видит, кроме искусства, театра, музыки… Он исполнился привычного чувства умиления к маме, поцеловал ей руку, погладил по виску.

– Ну, иди ложись. И я лягу… – Она поцеловала его вечерним поцелуем.

Шурик пошел к себе в комнату и сел за машинку. К завтрашнему дню ему надо было закончить еще три реферата.

Телефонный звонок оторвал его от статьи.

«Светлана, конечно. Проверяет», – подумал привычно, без всякого раздражения. Но другой голос – звонкий, яркий – прокричал через помехи и чужие приглушенные голоса:

– Шурик! Привет!

Он сразу узнал этот голос. Уши узнали еще до головы, и сердце узнало, и он вспыхнул от радости:

– Лилька! Ты? Ты помнишь? Ты меня помнишь?

Она засмеялась – и смех был такой же: единственный, судорожный, как плач, с промежуточным всхлипом, замирающий в конце от нехватки воздуха.

– Помню? Шурик, да я все забыла, до последней нитки, кроме тебя. Вот слово даю, ничего и никого не вспоминаю, а ты как живой!

– Да я и правда живой! – И он услышал новый взрыв смеха.

– Да я слышу, что живой, просто я глупость сказала. Ты знаешь, чего я тебе звоню?

– С днем рождения поздравить?

– Да что ты, я и не знала! Поздравляю! Тридцать? Да что я спрашиваю, конечно, тридцать! Я завтра буду в Москве! Представляешь?

– Ты шутишь! Завтра?

– Ага! Сутки. Я из Парижа в Токио лечу – через Москву! Я тебе раньше не звонила, думала, визу не дадут и придется в транзитной гостинице сидеть, а визу дали! Так что встречай завтра.

– Завтра или сегодня? – ошалело переспросил Шурик.

– Завтра, завтра…

Она продиктовала номер рейса, время, велела встречать в аэропорту и повесила трубку.

59

Оскорбленная Светлана вышла из Шурикова подъезда с намерением немедленно ехать домой, принять ванну и выпить сорок заготовленных таблеток. Но передумала: сначала надо было выяснить, что это за бровастая баба. Светлана заняла удобную позицию в подъезде напротив. Ждала недолго. Соня вышла очень скоро, пошла к автоматной будке, кому-то позвонила, говорила минуту и, выйдя из будки, пошла пешком к Белорусскому. В метро не села, а углубилась в какие-то переулки, куда невидимая Светлана ее и проводила: переулок назывался Электрический, дом одиннадцать. Хлопнула дверь на втором этаже, и Светлана поехала домой, зная, что перед ответственными действиями надо немного отдохнуть.

Светлана вошла в комнату. Села за стол и зажгла на ощупь маленькую лампу. Под столешницей был тайник, маленький ящик с петлей. Когда-то бабушка хранила в нем продуктовые карточки и старые квитанции за всю жизнь. Теперь она достала оттуда литовскую книжечку в пестром кожаном переплете, но вовсе не «дневничок» – никаких лирических заметок, а сугубо деловой журнал наблюдений: только даты, точное время, событие, мелким почерком заполненные страницы со своим наивным секретным шифром, в котором красными кружками обозначались их любовные встречи (за последний год их было четыре), синими кружками – Шуриковы деловые свидания, а двойными черными – подозрительные. Визиты к покойной Валерии – по наитию – она отмечала двойной черно-синей обводкой.

Почти восемь лет Светлана вела этот журнал, но ей никогда не приходило в голову полистать его, вдуматься в записи.

Книжечка эта могла бы представлять большой интерес для лечащего врача: периоды активной слежки, когда она посвящала этому виртуозному занятию по многу часов каждый день, сменялись относительным бездействием: в дневничке случались пробелы, как будто Светлана забывала о Шурике на целые недели. Обычно такие пробелы следовали непосредственно за красным кружком. Последний красный кружок поставлен был больше двух месяцев назад.

Теперь Светлана всматривалась в старые записи. Что-то вычисляла, сопоставляла: оказалось, что за эти годы было четыре всплеска их отношений, когда Шурик регулярно приходил к ней в неделю раз, и это длилось то три месяца, то четыре. И вдруг ее как ожгло: в книжечке были отмечены только события, касающиеся Шурика, а четыре суицидные попытки, которые у нее были за эти годы, она не отмечала. Но если их вставить – она поставила четыре жирных карандашных креста, – то видно, что регулярно он ходил к ней именно после этих неудавшихся самоубийств.

Боже! Как не догадалась она раньше! Он хуже, в сто раз хуже, чем подлец Гнездовский или предатель Асламазян, потому что он-то прекрасно знает, что ее здоровье и сама жизнь зависят от него! Так почему же он ходил к ней только после того, как она пыталась уйти из жизни? Какая жестокость! А может, он просто сумасшедший, и ему, чтобы любить ее, надо ощущать, что ее жизнь в опасности?