Счастливые (сборник) - Улицкая Людмила Евгеньевна - Страница 149

– Шампанское! Шампанское! – заголосила Ирина Владимировна, потому что ей показалось, что кто-то взялся не за ту бутылку. Шампанское разлили по высоким рюмкам. Робко ткнули ложки в круглые бока салатов – разорять совершенство…

Арик стоял мягкий, как плюшевый медведь, и квадратный, как КамАЗ, с хлипкой рюмочкой в руке, поросшей густым волосом до самых пальцев.

– Дорогие товарищи! – возгласил он дьяконским голосом. – Поднимем наши рюмки за нашего дорогого Шурика, который достиг сегодня своего тридцатилетия…

Шурик переглянулся с матерью, это был целый бессловесный разговор: надо потерпеть… кто же виноват… вечная история, всегда у нас так получается… а как хорошо было бы провести вечер вдвоем… прости, мамочка, что я такой идиот и поддался на провокацию Ирины Владимировны… да что ты, дорогой, это я виновата, я сама должна была все это остановить… делать нечего, надо перетерпеть… и кто позвал этого Арика… это получилось случайно, совершенно случайно… Прости, пожалуйста…

Арик говорил долго и невпопад, начав от Шурика и окончив построением светлого будущего… Это была какая-то богом проклятая квартира: сначала в ней жил еврейский большевик, храбрый Мармелад, теперь поселился армянский…

Наконец чокнулись, сели и принялись жевать.

Все старались: Катя – вести себя хорошо, не ронять кусочков и не греметь вилкой, Шурик – чтобы всем было удобно и тарелки не пустели, Светлана – занимать свое место возле Шурика так выразительно, чтобы близость их отношений видна была всем. И белая блузка тоже была неслучайно надета: белое освежает, конечно, но и освещает, и намекает… Вера положила салфетку на колени и старалась не испачкать едой новое платье. Впрочем, она и не ела…

– Тебе чего-нибудь положить? – тихо спросил Шурик, склонившись к матери.

– Упаси Господи. Меня тошнит от одного вида еды, – нежно улыбнулась Веруся.

– Ну, это ты уж слишком. Вообще-то все очень вкусно. Может, немного салата? – Шурик потянулся к вазе.

– Ни за что, – шепнула Вера и улыбнулась самой артистической из своих улыбок – подбородок вниз, глаза вверх…

Ирина Владимировна чувствовала себя вполне счастливой: впервые в жизни ей удалось полностью себя реализовать. Она сделала все, что умела, и все, о чем мечтала в голодные и полуголодные годы: фаршированного капустой гуся, как делала ее бабушка, и пирог на четыре угла, и тельное. И все получилось на славу… К тому же сегодня она собиралась съесть бутерброд с черной икрой, которую в детстве попробовать не успела по малолетству, а в более поздние годы волшебного этого продукта в глаза не видела…

Гости счастливыми себя не чувствовали, а, напротив, по разным причинам испытывали недовольство – в особенности две пожизненные подруги Веры Александровны, Кира и Нила. Они были в свежей ссоре, и каждая из них была уверена, что не встретит на торжестве другую. Но мало того что Вера, прекрасно зная о ссоре, пригласила обеих, она еще имела бестактность посадить их рядом за столом, и теперь они сидели, глядя в разные стороны, лишившись и дара речи, и аппетита.

Арик и Зира, армянские соседи, тоже были в свежей ссоре, случившейся прямо перед выходом: Зира надела свой лучший наряд, Арик, критически оглядев жену, сказал, что ей место в таком платье на ереванском базаре. Зира заплакала, сняла платье и отказалась идти. Арику пришлось долго ее уговаривать и утешать, и он знал, что ему долго еще придется рассчитываться за неосторожное замечание. Аллочка была разочарована отсутствием Жени. Из трех пришедших «студийных» девочек одна была влюблена в Шурика с пятого класса, а теперь уже училась в институте. Сидя напротив Шурика, она свежо переживала безответную любовь. Вторая, пятнадцатилетняя, нисколько в Шурика влюблена не была. Напротив, влюблена она была в Веру Александровну и ревновала ее ко всему белому свету. Третья из ранних учениц Веры Александровны озабочена была отсутствием положенного женского недомогания и ужасными возможными последствиями… Ее тошнило, и было ей не до еды.

Ирина Владимировна, пока находилась в предварительном возбуждении, чувствовала себя окрыленной, но, когда заметила явную диспропорцию между количеством наготовленного и возможностями едоков, ушла на кухню рыдать. С этого момента Шурик и Вера попеременно навещали ее на кухне, пытаясь остановить приступ безудержного плача.

Арик тем временем все более входил в раж, возносил к небу рюмки и провозглашал тосты: выпили за маму, за покойного папу, за бабушку и всех предков, за небо и за землю, за дружбу народов и еще раз за светлое будущее. Подруги Веры давились от смеха и на этой почве помирились.

Далее закуску сменили горячие блюда. Здесь пришлось вступить в действие Светлане, поскольку Ирина Владимировна вышла из строя и собралась с силами только к десерту, когда осовелые гости могли только слабо шевелить руками и языками, точно как в немом кино, показываемом в замедленном режиме. Гости съели пирожные, выпили чаю и стали тихо расползаться, придерживая животы. И тут Светлана обнаружила недостачу: исчез Шурик. Он вышел проводить Аллу с Катей, но шепнул об этом только матери. Светочку же он в известность не поставил – отчасти из-за того, что собирался посадить их в такси и сразу же вернуться, отчасти от полного расслабления и потери бдительности: за годы общения со Светочкой он прекрасно узнал, как опасно давать ей повод для переживаний…

Катя засыпала, и Шурик нес ее на руках. Когда удалось остановить такси, девочка крепко спала, но, когда Шурик попытался переложить ее на руки матери, она обхватила его за шею и заплакала:

– Ты нас не бросишь? Мам, он нас тоже бросит… Не уходи, Шурик…

Шурик сел в такси. Катя, уткнувшись ему в плечо, мгновенно заснула.

– Ты понимаешь, какая это травма для ребенка? – шепнула Аллочка и положила руку на другое Шуриково плечо.

Шурик это понимал. Он понимал также, что травма не одна, а две. Он посмотрел на часы – всего четверть одиннадцатого, так что он вполне успеет вернуться к гостям. Главное – сразу же позвонить маме.

Как только он вошел в бывшее супружеское гнездышко Жени Розенцвейга и передал Катю на руки Аллочке, сразу же взялся за трубку:

– Мамочка, мне пришлось Аллу с Катей домой отвезти. Я скоро буду.

Веруся выразила недовольство. Сказала шепотом, чтоб приезжал поскорее, потому что Ирина в истерике: осталось такое количество еды, что не влезает в холодильник, и теперь она составляет счет, сколько было потрачено и сколько всего осталось, и собирается выплачивать разницу в рассрочку…

– Умоляю, приезжай скорей, я этого не выдержу! – шепот звучал драматически.

Вошла Аллочка с распущенными волосами и в чем-то розовом и прозрачном. Катя была раздета и спала. Алла демонстрировала готовность быть утешенной. Подошла к Шурику, положила руки ему на плечи и посмотрела вопрошающе:

– Как ты думаешь, он меня совсем не любит?

Шурик погладил кудрявые волосы. Это не имело особого для него значения, но все-таки вызывало легкое раздражение: ей было необходимо излить душу. Он спешил домой. Встал. Аллочка заплакала. Он обернулся к ней:

– У меня гости дома.

– Почему я такая несчастная… – шмыгнула она носом.

Он ковырнул петельку, расстегнул пуговку. Свое дело он делал молча, Аллочка продолжала лепетать:

– Ну почему? Почему так? Ты как мужчина в сто раз его лучше, и Катька тебя любит… Почему мне нужен только Женька? Почему?

Этот вопрос ответа не требовал.

Бедная дурочка, всем вам нужно одного…

Гости разошлись, не съевши и половины приготовленной еды. Светлана, надев фартук, со смиренным достоинством мыла посуду. Ирина Владимировна рыдала в комнате Веры, и та вяло ее утешала, ожидая, когда же придет Шурик и примет на себя страдания.

– Ириша, я не понимаю, что ты так расстраиваешься. Стол был прекрасный…

– А траты? Ты знаешь, сколько это стоило? Ужас! Вот я посчитала. – Ирина шарила трясущимися руками в карманах фартука. – Вот!

Она совала Вере листок, на котором выстроился частокол кривых цифр.