Бездна голодных глаз - Олди Генри Лайон - Страница 263

Прилег. И тут у меня перед глазами все поплыло, туман какой-то нахлынул, голова кружится… после людей вижу.

Толпу. И вкопанный в землю столб, обложенный вязанками хвороста, а у столба…

Я чуть не закричал. Или даже закричал — только меня все равно никто не услышал. Я уже видел это раньше, в своей прошлой жизни, с папой и Баксом — там, у хутора, где все еще было в самом начале, и можно было уехать домой на поезде — но теперь не было опушки леса, а за столбом возвышался массивный куб без окон…

И я догадался, что это — Книжный Ларь.

Нет, не догадался. Я это знал.

И народу вокруг собралось на этот раз очень-очень много. Вплотную к столбу стояли белые балахоны — Страничники.

А у столба…

У столба стояла МАМА!

— Мама!!! — завопил я что было сил, но она меня тоже не слышала.

Никто меня не слышал.

Словно и не было меня вовсе.

Я убеждал себя, что это просто сон, или бред, или глупое видение — но это не был просто сон, и от этого мне стало еще страшнее.

Толпа молчала.

Потом открылась дверь Ларя, и оттуда вышел человек в белом одеянии, прошитом серебряными нитями.

— Глава! — пронеслось по собравшимся.

Один из Страничников услужливо подал Главе незажженный факел; человек в бело-серебряной одежде тронул его, и факел зажегся сам по себе, а Глава медленно двинулся к столбу, у которого застыла мама.

Подойдя, он обернулся, и я сумел разглядеть его лицо.

— Папа? — прошептал я. — Папа, что ты делаешь? Это же мама!

Мой крик заметался между белыми людьми, разрушая видение… нет, не крик — шепот… тишина…

…а потом все исчезло, и я увидел над собой встревоженное лицо Бакса.

— Дядя Бакс… — выговорил я. Слова давались мне с трудом. — Нам в Ларь идти надо. Там…

Кругом стояли люди. Черч, Вила, Пупырь… Свидольф-Страничник…

Я видел, что они не понимают.

— Дядя Бакс, Вила, — дайте мне руки, я вам покажу! Там — мама…

34

Что, финала, небось, ждете? Развязки? Не врите, по глазам видно — ждете… Как удавы — добычу. Вон у вас глаза какие — нетерпеливые. И обманчиво-сонные, словно и не вы это вовсе, и не ждете, и вообще здесь совершенно ни при чем… Это все потому, что вы не звери и тем более не книги; люди вы, и этим все сказано, и хорошее, и разное…

Люди вы. Вот и листаете страницу за страницей, даже не задумываясь о том, что сама книга отнюдь не жаждет завершиться; что для нее иной финал — хуже смерти, потому что за ним — пустота, скука и больше ничего.

Люди вы. Вот и живете завтрашним днем, в отличие от зверя, для которого есть лишь вечное «сейчас», а все это ваше «завтра», или «послезавтра», равно как и ваши книги — штука несъедобная и бесполезная, а то и несуществующая.

Люди вы, а не книги; впрочем, не всегда…

Ведь сказал же кто-то из ваших великих:

— Не верьте словам и знакам…

Может, это Я сказала, а он украл?

Эх, вы…

…Через мгновение Книжный Ларь сотрясся до основания от неистового рева. Потому что на белых простынях Обряда Чистописания, среди Знаков, в экстазе образующих Слова и Фразы, возник совершенно посторонний человек.

Не Человек Знака.

Просто человек.

Как с неба свалился.

И клочья Переплетного тумана метались в воздухе…

А боль Книги, на прообразе страницы которой в самый священный момент объявился новый, лишний — лишний! — Знак; да нет же, не Знак — Человек, клякса нелепая!.. боль эта и выплеснулась диким ревом зверя, сунувшего лапу в костер.

Худенькая женщина испуганно озиралась по сторонам, инстинктивно прижимая к груди удлиненный сверток, висевший у нее на шее и похожий на стручок неведомого дерева; женщина стояла и словно не замечала, не понимала — где она, что она, зачем она?!.

А вокруг уже задвигались, засуетились потрясенные святотатством Страничники, Господа Фразы, Хозяева Слова, Люди Знака…

САГА О МЕЧЕ, КОТОРОГО НЕТ

1

Если бы Ингу спросили — как это все произошло? — она бы мало что смогла ответить, кроме: «Пришел Бредун, взял меня за руку и повел». Пришел, взял и повел. И все. Когда ожидание сменяется действием — мы зачастую все еще ждем и не успеваем сразу понять, что ждать-то, в сущности, уже нечего. Если бы Ингу спросили… Но ее никто не спрашивал. И дело обстояло действительно так.

Пришел Бредун — непривычно серьезный и сосредоточенный — молча взял Ингу за руку, мельком глянул, при ней ли нож, и повел ее прочь от хутора. Наверное, он вел ее короткой дорогой, если можно предположить, что у этого Бредуна были короткие дороги — и Инга не успела оглянуться…

Вернее, она успела оглянуться. Только это ни к чему ни привело. Вкрадчиво зашелестела сухая осока, плеснула рыба в свинцово-замершей реке, и белесые пряди Переплета обвили чахлые сосны поблизости, переползли через спящую воду и зазмеились по дальнему берегу, пересекая чужой мир, отгораживая добычу, попавшую в туманную паутину.

Они уже пришли. Инга узнала бы это место с завязанными глазами.

Неподалеку, у самого края Переплета, горел костер. Он немилосердно дымил и вообще напоминал не костер, а угасающее кострище; тлеющие угли, подернутые серым пеплом и золой, и изредка вспыхивающие языки пламени.

У костра валялся уже знакомый Инге франт — Момушка. Он был по-прежнему неестественно чист и аккуратен, только сменил пижонский галстук на крохотную черную бабочку. Дальше горел еще один костер, и еще, и у каждого костра кто-то сидел, а от одного из них Инге даже помахали рукой, но она не разобрала — кто именно.

Инге почему-то очень хотелось, чтобы это был азиат-оборванец, которого звали Марцеллом.

Момушка приподнялся на локте и расплылся в ехидной ухмылке.

— Что, Сарт, билет в один конец выписывать явился, — засмеялся он. — Давай, давай, доброе дело карман не тянет…

Обращался он явно к Бредуну, игнорируя Ингу, и ответа, похоже, не ожидал.

Инге Момушкино веселье показалось несколько натужным, а Бредун — тот просто озлился до чрезвычайности.

— Заткнись, ублюдок! — зарычал он (Инга ни разу не слышала от Бредуна подобных выражений и даже вздрогнула с непривычки) и добавил несколько слов на неизвестном Инге шипящем языке, отчего Момушка тоже словно подернулся пеплом, вроде его костра, и взялся за свою бабочку, ослабляя ворот.

— Извини, Сарт, — буркнул Мом куда-то в сторону. — Сам понимаешь, нервы у всех на пределе… Ты на меня вниманья не обращай, я отвернусь…

Инга почувствовала, как пальцы Бредуна, до того крепко сжимавшие ее предплечье, разжимаются — и порыв холодного пронизывающего ветра взъерошил ей волосы на затылке.

Инга обернулась.

Позади нее стоял Бредун — каким она один раз видела его на совете Неприкаянных. Ветер надувал тяжелым парусом его бархатную накидку, у бедра на кожаном ремне висел узкий клинок с золоченным эфесом; а вот лицо Бредуна оставалось прежним — напряженным и немного виноватым.

Или даже много виноватым.

Бредун посмотрел на свои руки, потом — на Ингу; потом он развел руками, словно прощенья просил — и Инга почувствовала, что ее уже здесь нет, а там — еще нет, только она не знала, где это — «там», и больно ли это…

…она летела теннисным мячиком, посланным пружинистой силой белесых нитей Переплета; она беззвучно кричала и сама не понимала, что кричит; с ней однажды было нечто подобное, еще до Анджея, когда Инга выпила лишний коктейль на студенческой вечеринке, непривычно горький и крепкий, и…