Бездна голодных глаз - Олди Генри Лайон - Страница 262

Я взглянул на обалделого Свидольфа и налил ему самогону, пополам разбавив его пивом.

— На, выпей, святой отец, успокойся.

Он затравленно переводил взгляд с меня на Пупыря и обратно.

— Да ты не трясись, Белый — Пупырь у нас мирный! Ну, дал тебе разок по лбу — так ты сам виноват, что довел человека. Пей, пей, это не отрава, это совсем наоборот…

И тут я вспомнил! Волшебное слово!

— Ты не беспокойся, пей — это дело я на себя беру! Понял? На себя! Все беру на себя! Пей, мать твою!

И Его Преосвященство Белый Страничник Свидольф выпил.

А потом — еще.

И еще.

И ничего страшного ни с кем не случилось.

— …а правду говорят, что вас тут трое — а на самом деле Один?..

Я прикинул. Действительно, нас тут трое. А вот Дар у нас — один на троих. Как бутылка. Так что в чем-то прав Страничник.

— Правда.

Свидольф смотрел на меня круглыми, изрядно посоловевшими глазами.

— И что, вы действительно все на себя берете?

— Берем. Все берем. Хошь, прямо сейчас возьму? На спор?

Я тоже успел не раз приложиться к бутыли, и слова давались мне с некоторым трудом.

— И что теперь будет? Ведь сказано, что когда придет Тот, Кто Берет На Себя, настанет конец Переплету… Как же мы после этого жить будем?

Свидольф жалостливо шмыгнул носом и мазнул рукавом по потному лицу.

— Как в сказке. Жить поживать, добра наживать. Там, за Переплетом вашим долбанным, тоже люди живут. Я вот, например, жил… пока не помер. И ничего, получше вашего. Во всяком случае, веселее. Чего и вам желаю.

Белый Свидольф долго молчал, переваривая услышанное, а я тем временем тоже осмысливал то, что узнал от него.

Значит, Анджей теперь — Глава? Глава этой паскудной Книги?! Или Глава над Страничниками и прочими?..

Неужели продался?

После этой мысли у меня в голове неожиданно возник отчетливый образ Энджи — и я покраснел, словно схлопотал от него оплеуху.

Ладно, Энджи, ладно, я ж и сам в это не верю, ты не злись… дурак я, и все тут.

Нет, но каково получается — Один-Трое! Три в Одном, и Один на Троих! Един, понимаешь, в трех лицах…

Это, выходит, Анджей — Отец, Талька — Сын… а я?

Дух Святой?

Дожил, Баксик, докатился… говорила ж тебе мама — не водись с плохими мальчиками…

…К нам уже давно присоединились и Черчек, и Кунч, и переставшие опасливо жаться в сторонке ребята с Выселок.

Черч со Свидольфом вразнобой затянули какую-то полуразбойничью песню, то и дело перебивая друг друга, хлопая по плечу и восклицая:

— А ты помнишь?

— Нет, а ты помнишь?

— Помню!..

Потом Свидольф, как репей, прицепился к Пупырю, чтоб тот тоже спел с ними за компанию, клялся чуть ли не в дружбе до гроба (до которого Свидольфу было, надо полагать, рукой подать), обещал устроить Пупыриную свадьбу с Валонгой, полностью согласился с Пупырем, что «Улька — дура толстозадая, и пусть идет себе за Толстого Мяся и рожает ему Толстеньких Мясиков!»

Правда, петь Пупырь наотрез отказался и в конце концов признался:

— Голос у меня сильный — но гнусный! У комарей на лету носики отваливаются…

Тогда от него отстали, сочтя причину достаточно уважительной.

А вот Талька так и не объявился, и это начало меня не на шутку беспокоить. Веселье было в полном разгаре, так что моего ухода никто и не заметил.

…Я нашел его в сарае, на куче сена. Пацан метался, словно в бреду, глаза его страшно закатились, губы посинели, руки судорожно дергались, и изо рта время от времени вылетали какие-то невнятные выкрики…

Хмель как молотом вышибло у меня из головы.

— Чек, Вила, идите сюда! Тальке плохо! Да скорее же!..

Послышался топот ног.

Примчались все. Вила тут же захлопотала возле Тальки, Черчек побежал за своими припарками, в дверях толпились испуганные и притихшие ребята с Выселок, а сквозь их заслон все пытался прорваться спотыкающийся Свидольф.

— Пустите, пустите меня! — чуть не плакал он. — Я помогу, я лечить умею, у меня сила есть, Ее сила, но все равно… да разойдитесь же, чтоб вас всех добром завалило!..

А потом Талька открыл глаза и посмотрел на меня совершенно осмысленно.

— Дядя Бакс, — прошептал он, — нам в Ларь идти надо. Там… Дядя Бакс, Вила — дайте мне руки, я вам покажу! Там — мама…

32

…было то вечером. Сидел я при свече и думал. Да не о товаре или там о барыше — о Нем думал. О Том… о ком давеча пришлый охотник рассказывал, а глаза у охотника… давно я таких глаз не видел.

Ночь уже спустилась. Редко где окна светились подслеповато, а фонари — и подавно. Дома мрачные стояли, серые — как надгробия. И тоскливо мне вдруг сделалось.

Вот тут-то я шаги и услышал. Двое шли. Странно как-то шли — по топоту слыхать. Не топочут так ночью. Пригасил я свечку, в окно выглянул — и точно. Идут двое. С топорами на плечах. И вроде как неживые — ноги плохо гнутся, руки на топорищах закаменели, головы не повернут…

Догадался я. Боди это. Саттвы которые. Равнодушные. Меня аж мороз по коже продрал — не за мной ли?

Нет, смотрю, мимо протопали. Пронесла нелегкая!

А Боди прямиком к дому Зольда Рыжеглазого направляются, что напротив моего стоит.

Вот тогда-то у меня поджилки и затряслись.

Ведь это Зольд охотника того нашел, что нам про Него рассказывал!.. Дождались, значит. Отозвался Переплет… Пришли Равнодушные за Зольдом. А там, глядишь, и мой черед настанет…

Дверь у Зольда заперта была — так те двое даже стучать не стали. В три удара топорами дверь разнесли и в дом вошли. Ну, все, думаю, был Зольд Рыжеглазый, старшина купеческий, Господин торговой Фразы — и нет его. Как и не было.

Однако же вскорости — выходят. Втроем. Боди по бокам, Зольд — в середке. Руки у Рыжеглазого вроде как за спиной скручены, хоть в темноте-то не шибко разберешь.

Ясно, куда ведут.

К Ней.

В Ларь увезут. Куда ж еще…

И тут словно сорвалось что-то во мне — от страха, наверное. Не помню даже, как в подвал сбежал, как в углу дальнем, за бочками, землю руками рыл, меч прадедовский доставал — старый, ржавый, но острый еще. Хороший меч. Хоть и не смыслю я в этом ни бельмеса, но душой почувствовал — добрый меч.

В ладонь, как влитой, лег.

Обтер я его кое-как, повертел, — и на улицу вышел. Да дворами, дворами… Сердце о ребра колотится, чуть наружу не выскакивает — страшно. Даже не столько Боди — и они, как-никак, люди, хоть и бывшие — а ведь после такого Поступка Переплет живым не отпустит. Встанет судьба за спиной, ухмыльнется…

Боюсь — а иду. Только и успел сказать вполголоса, к Нему обращаясь, к Тому, Который:

— Если можешь, если есть Ты на свете — возьми на себя, услышь Чумбу-дурака, что в Тебя не вовремя уверовал…

И тут гляжу — еще кто-то вдоль домов крадется. А за ним — новая тень. Пригляделся — одного узнал. Первого. Сосед то мой, тоже у Зольда Рыжеглазого в памятный день охотника слушал. И шкворень в руке у соседа увесистый.

Ну, думаю, вместе и дохнуть веселее. И впрямь мне что-то весело стало, даже насвистывать про себя стал. Со страху, видать…

…Мы встретили их на окраине и встали поперек улицы. Девять нас было…

33

Сперва я все вертелся возле Бакса и ребят с Выселок; даже пива немного отхлебнул — и никто меня не гнал. Только пиво мне не понравилось. Горькое.

А потом у меня то ли от пива, то ли еще от чего-то живот разболелся, и я пошел на сеновал — прилечь.