Бездна голодных глаз - Олди Генри Лайон - Страница 239

…глаза, и поразилась темноте, царившей во флигеле. Неужели она задремала и вот так просидела до самой ночи?

Тело ощущалось странно невесомым, будто Инга лежала в теплой воде, играющей пузырьками и покалывающей кожу. Двигаться не хотелось.

«Ночь… — с каким-то испугом подумала Инга. — Ночь…»

— Пора, — донеслось от двери. — Самое время…

И, словно откликаясь на эти слова, издалека донесся протяжный вой. Он не был похож на звуки, издаваемые горлом лейтенантова Ральфа, которого утром кормили — здесь никого не кормили просто так, ни утром, ни вечером; и голодная, шальная, дикая свобода вихрем неслась к луне, как стая по следу жертвы.

Волчий вой.

— Молчи, — предупредили от двери. — Молчи и слушай.

Иоганна прошлась по комнате — собственно, весь флигель и состоял из этой одной комнаты, да еще маленькой пристроечки сбоку, куда Инга ни разу не заходила. Окружающий мрак неожиданно посветлел, покорно расступаясь вокруг белой ночной рубашки, развевающейся от сквозняка; посветлел, расступился — и сгустился по углам, сворачиваясь тугими змеиными кольцами.

Тонкая ткань колоколом вздувалась там, где выпирал огромный живот, но двигалась Иоганна со стремительной грацией, чуть пританцовывая, будто юная девушка, а не толстая беременная баба на шестом-седьмом месяце.

«А ведь она красивая, — пронеслось у Инги в голове, — очень красивая… Как же я раньше не заметила? Или она только ночью такая?..»

— Ни о чем меня не спрашивай, — распевно заговорила Иоганна, смешно удлиняя гласные, — ах, не спрашивай, не отвечу я тебе. Крест они ей поставили, крест над могилой, добра маме хотели — бросай добро в воду, пусть плывет по течению, плывет-выплывет… Добро, зло, — они живучие, горят плохо, тонут редко…

«Она безумна! Господи!.. Крест они ей поставили… Кому — ей? Кто — они?!.»

Белая рубашка шуршала накрахмаленным полотном, и невидимые руки листали неведомые страницы; а голос креп, разрастался, и ласкались к нему клубы затаившегося мрака.

— Говорил старый Черчек дурню-Йорису: не лезь к пришлым, не дергай судьбу за усы… Преступил Йорис слово мудрое — луна далеко, вой — не вой, не услышит, не поможет!.. Пошел, не обернувшись — возвращайся, не сетуя…

«Пошел, не обернувшись… На кого? Или не обернувшись — кем? Ай, мама…»

— Ай, мама-мамочка, рожу скоро!.. Белую Старуху рожу, Йери-ер, скоро, совсем скоро… Семь сердец ношу по свету, в колдовские горы, мама, я ушла навстречу ветру… ворожба семи красавиц в семь зеркал меня укрыла…

Пергаментная луна заглянула в окошко-бойницу и отшатнулась; но любопытство победило, и луна зацепилась краешком за выступ карниза, повисла и осторожно прислушалась.

— Ай, мама, бросай добро в воду, бросай в огонь — туманом встанет, дымом вырвется… В лес иди, в чащобу, баба — на пяти тропинок встречу, где ветвей сухие руки молча корчатся от муки!.. Троих пропусти, пятого не дожидайся — иди за четвертым! Гнать станет — иди! Врать станет — иди! Бить станет — умри и иди!.. Остановится Бредун — спрашивай…

Белая рубашка в последний раз мелькнула у дверей и, всплеснув руками, вылетела из флигеля. Освобожденная темнота радостно зашипела, расползаясь и заполняя всю комнату — и в ответ снаружи раздался гневный крик ворона. Он прокатился где-то высоко вверху, и Инге отчетливо вспомнился старый хозяин хутора — как его Иоганна звала? Черчек, что ли? — но теперь это было неважно.

Инга встала. Что-то умерло в ней, выжженное белым пламенем свечи по имени Иоганна, и новая Инга была страшна и прекрасна. Быстро пройдя к двери, она, не останавливаясь, вышла во двор и двинулась к изгороди.

На миг она задержалась в памятном месте, наклонилась и легко выдернула из земли нож. Он должен был быть здесь. Он — ждал.

Рукоять знакомым ощущением скользнула в ладонь, поворочалась и устроилась тихо и уютно. Обтяжка рукояти была из кожи — чуть шершавой и приятной на ощупь — но Инга с сожалением разжала пальцы и перехватила нож за лезвие.

Оно было теплым.

«Семь сердец ношу по свету. В колдовские горы, мама, я ушла навстречу ветру…»

…Минута, другая — и черная громада леса расступилась навстречу. Инга крепче сжала лезвие ножа, и его тепло — то усиливаясь, то ослабевая — повело женщину в ночь. Ни одна ветка не ударила ее по лицу, ни один корень змеей не лег под ноги, ни один звук не заставил вздрогнуть — ни отдаленный волчий вой, ни вороний грай за спиной.

Лес принял в себя женщину с ножом в руке; принял и поглотил.

Луна ударилась о частокол веток и с сожалением откатилась в сторону.

8

…лес вкрадчиво обошел Ингу со всех сторон, на мгновенье застыл в ожидании — и резко понесся назад, хрустя ломающимися сучками, шурша дыбящейся хвоей, взревывая, взвизгивая, подвывая, хохоча…

Страх вспыхнул падающей звездой и мгновенно угас, уйдя в жаркое лезвие ножа и оставив лишь легкий, пьянящий озноб. Пальцы Инги окаменели на клинке; редкие, тяжелые капли крови срывались с порезанной ладони, и лес жадно слизывал их на лету, прося еще, еще, еще…

Ингу переполняла спокойная уверенность, будто это не она — женщина тридцати с лишним лет от роду, замужняя, характер обычный, образ жизни обычный — не она бежит сейчас по ночному лесу в фантасмагорическую неизвестность, а некто другой, совсем другой, настолько другой…

И слабым синим огнем засветился нож-проводник, откликаясь этим мыслям, откликаясь тому, другому, который… Инга разглядела, что нож стал длиннее, раза в три-четыре, лезвие слегка изогнулось, отсвечивая призрачной голубизной; и пришли слова. Пришли издалека, из немыслимого далека, но это были единственно возможные слова, гордые и простые.

«Оружие. Брат Скользящего в сумерках. Спутник Танцующего с Молнией.»

И лес замер в испуге.

Инга стояла, переводя дыхание, на крохотной поляне в самой сердцевине чащи — а легконогий человек внутри нее еще бежал, в упоении нежданного мига свободы, но вот и он замедлил шаг, вздохнул, опустил клинок синей стали и…

И исчез.

Инга была одна. Была — собой.

— …На пяти тропинок встречу, где ветвей сухие руки молча корчатся… — прошелестело в вершинах сосен, хотя никакого ветра и в помине не было — и серая тень скользнула мимо Инги, пересекая поляну.

«Собака», — отстраненно подумала Инга.

— Волк, — рассмеялись сосны, роняя желтые иглы, — волк…

Волк, прихрамывая, трусил неторопливой рысцой, чуть подволакивая заднюю лапу; он в самом деле напоминал побитого пса, взъерошенная шерсть стояла дыбом и кое-где свалялась комками, неопрятными и грязными. У дальних кустов он на миг обернулся, изогнувшись всем телом, и глаза волка отразили слабое свечение ножа — который стал прежних размеров и почти угас.

Еще мгновение — и Инга снова осталась в одиночестве, даже не успев удивиться своему обострившемуся ночному зрению.

«Наш лохмач — мужик завидный, — донесся откуда-то насмешливый голос Иоганны, — то есть раньше был… А сейчас спортили красавца. Ты, баба, троих пропусти, пятого не дожидайся, иди за четвертым…»

«Первый?» — одним вздохом спросила Инга.

Тишина. И легкий свист, складывающийся в тягучую, заунывную мелодию.

Напротив Инги стоял ребенок. Он стоял вполоборота, пряча лицо под капюшоном длинного плаща; маленький, худой, и сердце Инги застучало неровно и часто.

— Таля… — шепнула она, шагнув чуть в сторону и заглядывая под капюшон. — Ты?..

Под капюшоном не было лица. Там вздувался гладкий лиловый пузырь с блестящей поверхностью, и сверху неровной челкой падали черные засаленные волосы. Временами пузырь шел морщинами, трескался и как бы лопался, клубясь сизой мглой; из этого тумана проступали части совершенно разных лиц — орлиный нос с нервными ноздрями, чувственные губки бантиком, выпученные глаза под длинными женскими ресницами, усы щеточкой…