Бездна голодных глаз - Олди Генри Лайон - Страница 238

«Волки сожрут, — мелькнуло в Ингиной голове, еще тяжелой от сна. — Или это она их сожрет… вон, какая здоровенная…»

Махнув рукой на удравшую скотину, Инга почувствовала, что хочет пить. Будить хозяев она постеснялась и принялась оглядываться по сторонам в поисках водной колонки или чего-нибудь в этом роде. В двадцати шагах от себя она обнаружила некое подобие рукомойника, чьи металлические бока глянцево отражали лунный свет.

Инга спустилась с невысокого крылечка, сделала шаг, другой — и охнула, припадая на колено и хватаясь за рассеченную ступню. Рядом, наполовину утонув в земле, рукоятью вверх торчал нож.

Нож. Простой кухонный нож, каким удобно резать хлеб или чистить картошку.

Инга боязливо тронула рукоять. Тонкий металл лезвия спружинил, и нож закачался причудливым цветком, сомкнувшим лепестки на ночь. Вдоль блестящего лезвия протянулась быстро темнеющая полоска — Ингина кровь.

Порез оказался неглубоким. Инга потерла его ладонью и обнаружила поодаль еще один вбитый в землю нож. Охотничий, с широким мощным клинком и хищным желобом кровостока. Рядом с ним, отступив на два локтя, возвышался тесак для резки мяса — будто суровый ржавеющий патриарх подле молодого бойца, пришедшего на смену.

Минуты через три Инга насчитала двенадцать ножей, семь из которых образовывали неправильный круг метров двух с половиной в диаметре, а остальные пять торчали внутри этого круга в кажущемся беспорядке.

— Клумба… — вслух сказала Инга. Слово прозвучало громко и глупо, и ножи насмешливо блеснули в ответ. Двор внезапно стал опасно-чужим, воздух уплотнился, приобретая горький пьянящий привкус; и противоестественная клумба слабо завибрировала в звенящих потоках, льющихся с неба.

Луна крутнулась волчком и брызнула пудрой во все стороны. «…другие ножи не годятся. Другие ножи — неженки, и пугаются крови. Наши — как лед. Входя, они отыскивают самое жаркое место и там остаются. Рыбаки, что победнее, ночью ловят при свете, который отбрасывают эти лезвия…»

Сознание само рождало вперемешку незнакомые и знакомые слова, они пахли полынью, ночью и страхом; и на удивление не оставалось ни сил, ни времени. Ничего не оставалось.

«…черные ангелы стелют снежную пряжу по скалам, сизые лезвия крыльев — сталь с альбасетским закалом… семь воплей, семь ран багряных, семь диких маков махровых разбили тусклые луны…»

Инга попятилась, закусив губу, прикипев взглядом к двенадцати ножам, растущим из под-земли; с трудом дохромав до флигеля, она захлопнула за собой дверь и ничком бросилась на проснувшуюся и зазвеневшую сетку кровати.

За дверью молча улыбались стальные цветы.

Заснула она почти сразу, и ей снилось, как огромная свинья сосредоточенно бродит между ножами, раскачивая их пятачком и деловито принюхиваясь. Вот она коснулась того, на котором была Ингина кровь, замерла… принюхалась…

6

Утром Инга обнаружила на тумбочке около входа большую кружку с молоком, надтреснутую плошку, где густел темно-коричневый мед, и два ломтя черного хлеба. Справедливо предположив, что пища приготовлена для нее, а не для кого-нибудь другого — Инга позавтракала и вышла на крыльцо, протирая глаза.

Хутор жил своей, размеренно-кропотливой жизнью. Копались в земле растрепанные куры, носился по загону жизнерадостный жеребенок, из хлева доносилось приглушенное мычание и хрюканье, и люди удивительно легко вписывались в эту патриархальную пастораль.

Люди — коренастый и плотный лешак-фермер, роющийся на огороде за крайним домом, где произрастало нечто обильно-зеленое и неразличимое с такого расстояния; расплывшаяся беременная женщина Ингиного возраста, рубившая капустные головы на дощатом сооружении, напоминавшем площадный помост средневековья; и шумная компания молодых парней, явно собравшаяся куда-то.

Среди них выделялся всклокоченный опухший детина в майке и закатанных до колен холщовых штанах. Он курил и старался держаться прямо, но все равно выглядел скособоченным и осторожно-заторможенным, как раненный зверь.

— Помочь? — вежливо спросила Инга, подходя к рубщице капусты.

«Шестой месяц, — прикинула она на глаз сроки беременности, — ну, седьмой — максимум. Ест, наверное, много…»

— Не-а, — помедлив, откликнулась та и обтерла лоб рукавом платья с потрясающей ручной вышивкой. — Отдыхайте, чего уж там…

Парни подхватили кошелки, из которых что-то торчало, и направились к опушке леса. Кудлатый детина брел позади, зажав рукой низ живота, словно его только что пырнули ножом.

Ножом…

Инга быстро глянула вниз — нет, ничего противоестественного сегодня из земли не росло, никаких ножей, кроме того, что был в руках хозяйки — и вновь посмотрела вслед удаляющимся парням.

Ночной кошмар уходил в забытье, затягиваясь флером нереальности, да и нога у Инги совершенно не болела.

Приснилось все, что ли?.. свинья еще эта…

Беременная проследила за взглядом Инги и улыбнулась краешком полных губ.

— Что, Йорис глянулся? Да ты не красней, баба, наш лохмач — мужик завидный, хоть в найм сдавай, на племя… То есть раньше был. А сейчас спортили красавца…

— Заболел? — предположила Инга.

— Заболел. Так заболел, что дальше некуда. Причинное место ему отбили. По сю пору оклематься не может. Пришлый один, с дружком, за банку первача…

Широкое лицо беременной расплылось в ухмылке, она гнусаво захихикала, пятна пигментации резко выступили на щеках — и Инге вдруг почудилось, что это гулящая ночная свинья ворочается напротив нее, колыша разжиревшие бока и похотливо хрюкая…

Как о борове своем говорит… и нож, нож в руках!.. кухонный, похожий… сизые лезвия крыльев…

— Ты чего? — равнодушно бросила беременная, и наваждение сгинуло. — Это не сейчас, это недели две почти как прошло. А по виду и не скажешь, что залетные на драку злые — очки да борода кустом…

Только тут до Инги дошел смысл сказанного хозяйкой.

— Ребенок? — холодея, выкрикнула она. — Ребенок был с ними? Мальчик, тринадцать лет, худенький такой… Был?!

— …Ганна! А ну иди сюда!..

Кричал пожилой фермер. Он стоял на краю огорода, из-под руки вглядываясь в женщин, и вся его крепко сбитая фигура излучала нетерпение и раздражительность.

— Оглохла, что ли?! Сюда иди, говорю!..

— Иоганна я, — быстро проговорила беременная, глядя мимо Инги. — Бабку мою так звали — Иоганной… и еще вот что — ты ночью на двор не шастай, разве что по нужде… Ясно? После поговорим…

— Муж у меня пропал, — невпопад пробормотала Инга, прижимая ладони к щекам и чувствуя ознобную дрожь в пальцах. — Муж с сыном… в лесах ваших. Друг еще с ними был, а лейтенант говорит, что сгорели они… или не они. Плохо мне, хоть в петлю… Ой, как же плохо мне, Иоганна!..

Древнее, готическое имя неожиданно легко легло на губы, остудив дыхание. Инга робко потянулась за беременной, но та уже уходила вперевалочку — туда, где ждал ее рассерженный фермер, топорща бороду.

На столе-помосте, среди груды капустных обрезков, валялся нож — обычный кухонный нож, которым удобно резать хлеб или чистить картошку. Инга взяла его в руки, подержала и резким коротким ударом всадила в доску столешницы. Откуда и сила взялась!..

Нож закачался и остановился, как меч, забытый нерадивым палачом после будничной казни.

…нож

ты лучом кровавым

над гробовым

провалом.

Нет.

Не вонзайте.

Нет.

Инга сжала виски — и вторгшийся голос смолк. Словно эхо ночных сновидений, отзвук неясного всхлипа, струящегося из вскрытых вен реальности.

Словно возможность невозможного.

…Нет.

Она вернулась во флигель, села прямо на пол, привалившись к ножке кровати, и закрыла глаза.

7