Раз в год в Скиролавках - Ненацки Збигнев - Страница 111

Богумил Порваш проснулся, когда за окнами отеля уже стемнело. Он не чувствовал ни головной боли, ни тошноты. В ванной он умылся, прополоскал рот, снова расстегнул пуговки на своей черной рубашке и по мягкой дорожке, осторожно, как кот, который вышел на охоту, подошел к дверям комнаты доктора Негловича.

К сожалению, никто не ответил на его стук. Тогда он поспешил вниз, в холл, где перед цветным телевизором сидела компания преимущественно пожилых женщин и мужчин. Зато в баре на высоких табуретах сидели три молодые девушки и через соломинки тянули из стаканов какой-то яркий напиток. Все три были в брюках и джинсовых курточках заграничного происхождения, курточки были расстегнуты, виднелись глубокие декольте светлых блузочек, которые наполовину открывали грудь. Две девушки были блондинками, третья брюнетка; у этой ровик между грудей был самым глубоким и из-за этого она показалась Порвашу наиболее привлекательной. Среди таких девчат Порваш провел свое детство и раннюю молодость, они не пробуждали в нем страха, как женщины порядочные, такие, как Альдона. При их виде он почувствовал что-то вроде доверчивости, как будто внезапно возродилась в нем радость и уверенность в себе, вернулись и жизненные силы. Он подошел к брюнетке и коротко спросил:

— Сколько?

Паненка с глубоким ровиком между грудей подарила ему что-то вроде улыбки и тут же соскочила с табурета. — Для вас — три тысячи.

Это была сумма, которую в Скиролавках платили за двух поросят. — А что значит — для меня? — сказал он подозрительно. — Потому что вы молодой и будете меньше требовать, — сообщила она уже без улыбки. — С пожилых я беру пять. Кроме того, сезон еще не начался, и работы у меня не слишком много.

Порваш без единого слова повернулся и пошел к администратору. Он бурлил гневом, его гордость была глубоко уязвлена. Эта гостиничная девка, наверно, сумасшедшая, раз просит столько денег за такую мелкую услугу! За такую же он получал от пани Альдоны тоже по три тысячи, но еще должен был прибавить свою картину, «Тростники у озера», хоть никогда больше этого не повторится.

— Доктор Неглович находится в комнате 316, — сообщила ему администраторша. — Он просил, чтобы я вам об этом сказала, если вы будете о нем спрашивать.

Через четыре ступеньки перепрыгивал художник Порваш, когда бежал по лестнице на третий этаж. Он промчался через весь длинный коридор, потому что этот номер находился почти в самом конце.

Он постучал согнутым пальцем. И через минуту в открытых дверях увидел молоденькую девушку, ту самую, которая с матерью была в баре, когда они обедали. Она действительно была высокая, может быть, даже немного выше Порваша; стояла в дверях сгорбившись, в небрежной позе, с лицом, на котором, казалось, гостит сон.

Она пробормотала что-то по-английски. Но даже не посмотрела на него, будто бы ей было неинтересно, кто и зачем пришел. Художник Порваш смутился, решив, что он постучался не туда.

— Я ищу доктора Негловича, — пробормотал он. Тогда из глубины комнаты до него донесся громкий голос доктора:

— Входите, пане Порваш. Мы вас с нетерпением ждем. Девушка отступила, пропуская художника в маленький коридорчик, куда навстречу ему вышла другая женщина, мать этой девушки.

Она едва доставала художнику до подбородка, была кругленькая, толстенькая, с выпуклым животиком и огромным бюстом, который распирал верх ее безрукавого платья и бодал пространство, как два тупых рога. Рот у нее был маленький, влажный, лоб гладкий, глаза карие, веселые и наблюдательные, а короткие черные волосы скручивались в искусно завитые пружинки. С первого взгляда она напомнила Порвашу распушившуюся синичку, подвижную попрыгушку.

— Какой милый молодой человек, — закричала эта дама, протягивая Порвашу теплую ручку с острыми длинными ногтями. — Вы не обманули нас, доктор, когда говорили, что у вас тут, в отеле, очаровательный приятель, -…

Доктор Неглович сидел на удобном диване, который в случае необходимости мог служить второй кроватью. В руке он держал чашку черного кофе, на подносе, стоящем на длинном столике у стены, Порваш увидел бутылку французского коньяка, три рюмки, три бутылки кока-колы, какие-то бутерброды, печенье. Видимо, только что этот поднос прибыл сюда из гостиничного ресторана. Доктор встал, поклонился обеим пани и представил им Порваша, говоря:

— Это художник, который продает свои картины аж в Париже, пан Богумил Порваш. А эти две очаровательные дамы прибыли из далекой Канады. Это Зофья Хробот, — поклонился он старшей женщине, — и Дженни Хробот, — он указал на молоденькую девушку. — Они приехали, чтобы навестить родные края, а может быть, и найти мужчину, достойного руки пани Зофьи, которая уже год, как вдова. Обеспеченная вдова, у нее есть фабрика вафель вблизи Торонто.

Когда доктор окончил презентацию, Дженни хотела пойти в уборную, но ее остановил строгий голос матери.

— Дженни, вернись! Ты уже третий раз идешь в уборную. Мой муж, — заявила пани Хробот, как будто это могло объяснить поведение дочери, — был анабаптистом. Он все время повторял мне: «Есть время обниматься и время, чтобы уходить из объятий». Но в нашей жизни было больше уходов из объятий, чем самих объятий. Может быть, поэтому Дженни и уродилась такой нервной.

Дженни встала у окна, глядя в темноту ночи, на невидимое озеро. От девушки исходило какое-то удивительное безволие, ее длинные руки, казалось, бессильно висят вдоль боков, и хоть глаза ее были открыты, казалось, что она дремлет, глядя во мрак за окном. Зато у ее матери, похоже, был избыток сил и жизнелюбия — и за дочку, и, может быть, даже за умершего мужа.

— Садитесь, выпейте, пане Порваш, — она решительно подтолкнула Порваша к дивану, к месту возле доктора. — Вот ваша рюмка. И бутерброд на закуску, печенье вот грызите.

Порваш выпил рюмку коньяку и сразу заметил, что голые предплечья пани Зофьи Хробот кругленькие, как скалки, а гладкая кожа переливается, как необычайно нежный материал. Но Порваша притягивала Дженни; он не мог оторвать глаз от ее задика, маленького, как у зайца. Он, однако, помнил, что говорил ему доктор, — эта девушка обладала мужским телосложением, только в малых количествах вырабатывала женские гормоны, что вызвало ее высокий рост. Может ли паненка с небольшим количеством женских гормонов и мужским телосложением быть полноценной женщиной, а не одним из тех миражей и иллюзий, которые ждут мужчину в пустыне, называемой жизнью? Он с облегчением вздохнул, когда задик Дженни исчез из его поля зрения — паненка уселась на диван, ладони заложила между худеньких ног, свесила голову и, казалось, засыпала.