Смерть в рассрочку - Сопельняк Борис Николаевич - Страница 115

Нельзя не отметить, что 3 сентября была расстреляна не одна Фаня, к стенке было поставлено девяносто человек. Компания, в которой Каплан идет под № 33, весьма своеобразна. Здесь есть бывшие студенты, прапорщики, присяжные поверенные, а вот под № 12 идет протоиерей Восторгов, под № 79 министр внутренних дел Хвостов, под № 83 министр юстиции Щегловитов, под № 7 директор департамента полиции Белецкий. Это был первый кровавый список, знаменующий начало красного террора.

Судя по всему, большевики не испытывали никакого чувства вины за свои злодеяния, больше того, они гордились образцово выполненным революционным долгом. Ничем другим нельзя объяснить их странного, с нынешней точки зрения, поведения: они писали и публиковали воспоминания, в которых во всех подробностях рассказывали о своих бесчеловечно-изуверских акциях. Не остался в стороне от этого поветрия и комендант Московского Кремля, кавалер ордена Ленина Павел Мальков. Вот что, в частности, пишет Мальков о 3-м сентября 1918 года:

Получив такую санкцию, Мальков начал действовать. Прежде всего он приказал начальнику отряда выкатить несколько грузовых автомобилей и запустить двигатели, а в тупик загнать легковушку, повернув ее радиатором к воротам. В воротах он поставил двух вооруженных латышей.

Потом Мальков пошел за Каплан, которую, как вы помните, оставил в полуподвальной комнате. Ничего не объясняя, Мальков вывел ее наружу. Было четыре часа дня, светило яркое сентябрьское солнце — и Фаня невольно зажмурилась. Потом ее серые, лучистые глаза распахнулись навстречу солнцу! Она видела силуэты людей в кожанках и длинных шинелях, различала очертания автомобилей и нисколько не удивилась, когда Мальков приказал: «К машине!» — ее так часто перевозили, что она к этому привыкла. В этот миг раздалась какая-то команда, взревели моторы грузовиков, тонко завыла легковушка, Фаня шагнула к машине и… загремели выстрелы. Их она уже не слышала, а ведь Мальков разрядил в нее всю обойму.

По правилам, во время приведения смертного приговора в исполнение должен присутствовать врач — именно он составляет акт о наступлении смерти. Большевики обошлись без врача, его заменил — никогда не догадаетесь кто — великий пролетарский писатель и популярный баснописец Демьян Бедный. Он в то время жил в Кремле и, узнав о предстоящей казни, напросился в свидетели. Мальков, с которым он был дружен, в такой безделице отказать приятелю не мог. Пока стреляли, Демьян держался бодро. Не скис он и тогда, когда его попросили облить тело девушки бензином. Молодцом он был и в тот момент, когда Мальков никак не мог зажечь отсыревшие спички — поэт великодушно предложил свои. А вот когда вспыхнул костер и запахло горелой человечиной, певец революции шлепнулся в обморок.

Известие о расстреле подлой террористки, покушавшейся на вождя революции, прогрессивным пролетариатом и трудовым крестьянством было встречено с большим энтузиазмом. А вот старые революционеры и бывшие политкаторжане увидели в этом акте нарушение высочайших принципов, ради которых они гнили в казематах, а то и шли на эшафот. Наиболее ярко эти настроения выразила Мария Спиридонова, написавшая Ленину открытое письмо:

А что же Ленин, как реагировал на расстрел покушавшейся на него террористки он? По свидетельству хорошо знавшей семью вождя Анжелики Балабановой, в кремлевской квартире Ленина царило неподдельное смятение.

Вот так-то, Ленин потрясен, но ничего сделать для спасения Доры не может. Крупская плачет, но тоже абсолютно бессильна. Так кто же тогда вождь, кто решает судьбы страны и живущих в ней людей? Это имя хорошо известно, но я его назову чуть позже. А пока — об антиленинском заговоре, созревшем к концу лета 1918 года. Положение большевиков в это время было критическим: численность партии уменьшилась, один за другим вспыхивали крестьянские мятежи, почти непрерывно бастовали рабочие. А если принять во внимание еще и жестокие поражения на фронтах, то всем здравомыслящим людям стало ясно: дни пребывания у власти сторонников Ленина сочтены.

Подлили масла в огонь и выборы в местные советы — большевики их вчистую проиграли, набрав всего лишь около сорока пяти процентов голосов. Кремлевские небожители запаниковали! Именно в эти дни Лев Троцкий встретился с германским послом Мирбахом и заявил ему с коммунистической прямотой: «Собственно, мы уже мертвы, но еще нет никого, кто мог бы нас похоронить».

А желающих это сделать было много, очень много! Причем, все потенциальные заговорщики непременным условием прихода к власти считали физическое устранение Ленина. Один из таких планов разработал эсэровский депутат от Ставрополя Онипко, другой — бывший летчик Хризосколес-де-Платан. Но эти заговоры — детская забава по сравнению с тем, что затеяло ближайшее окружение Ленина. Первым звонком было категорическое несогласие Урицкого, Дзержинского и Бухарина с заключением Брестского мира на германских условиях. Дошло до того, что в июле 1918-го Дзержинский подал в отставку с поста председателя ВЧК. Несколько позже, когда его уговорили вернуться, Дзержинский вместе со Сталиным выступил против ленинской позиции в вопросе о Грузии.

Иначе говоря, авторитет Ленина стремительно падал. Скорее всего, Ильич понимал, чем это пахнет. Не случайно именно в эти у него состоялся весьма знаменательный разговор с Троцким. Вот что пишет Троцкий об этом в своих воспоминаниях:

Если заменить слово «белогвардейцы», которым до Кремля, конечно же, было не добраться, на любое другое, то тревогу Ленина можно понять: он или чувствовал, или знал, что назревают трагические события.

Это подтверждают и сотрудники германского посольства в Москве. В августе 1918-го они сообщали в Берлин, что руководство Советской России переводит в швейцарские банки «значительные денежные средства», что обитатели Кремля просят заграничные паспорта, что «воздух Москвы пропитан покушением как никогда».