Смерть в рассрочку - Сопельняк Борис Николаевич - Страница 114

— Этой революцией я была недовольна, — говорила несколько позже Фаня. — Я встретила ее отрицательно, так как стояла за Учредительное собрание.

Но вернемся в Замоскворецкий военкомат, куда привели Каплан. Первое, что она сделала, это сняла левый ботинок.

— Так я и думала, — вздохнула она. — Гвоздь. Так, проклятый, колет, что прямо спасу нет.

— А я думал, что вы хромоножка, — ухмыльнулся Батулин.

— Никакая я не хромоножка! — вскинула голову Фаня. — Чем смеяться над бедной девушкой, лучше бы помогли.

— Вам нужно к сапожнику. А я — комиссар!

— Тогда я сама, если, конечно, товарищ комиссар не возражает.

С этими словами Фаня взяла со стола несколько конвертов со штемпелем военокмата, сделала из них некое подобие стельки и вложила в ботинок.

Знала бы тогда Фаня, что натворила, ни за что бы не взяла эти проклятые конверты: ведь при обыске их обнаружат, решат, что в военкомате служат ее сообщники и начнут «шить» такое дело, что целая группа людей едва избежит расстрела.

Тем временем в военкомат приехал председатель Московского ревтрибунала Дьяконов и приказал произвести тщательнейший обыск Каплан.

Эту операцию поручили трем наиболее доверенным женщинам, но и за ними присматривал вооруженный караул. Одной из этих женщин была Зинаида Легонькая.

— Вы обязаны исполнить поручение, — сказал мне Дьяконов, — обыскать женщину, которая покушалась на товарища Ленина, — рассказывала она некоторое время спустя. — Вооруженная револьвером, я приступила к обыску. В портфеле у Каплан были найдены: браунинг, записная книжка с вырванными листами, папиросы, железнодорожный билет, булавки, шпильки и всякая мелочь.

После Зинаиды к делу приступило другое «доверенное лицо» по фамилии Бем — именно она обнаружила злосчастные конверты. Еще более тщательно и профессионально работала Зинаида Удотова.

— Мы раздели Каплан донага, — вспоминала она, — и просмотрели все вещи до мельчайших подробностей. Так, рубцы и швы просматривались нами на свет, каждая складка была разглажена, были тщательно просмотрены ботинки, вынуты оттуда и вывернуты подкладки. Каждая вещь просматривалась по несколько раз. Волосы были расчесаны и выглажены. Но при всей тщательности обнаружено что-либо не было.

Как только Фаня оделась, Дьяконов приступил к допросу, но ничего путного узнать не смог, кроме того, что она стреляла «по собственному убеждению». Тогда ее передали чекистам, и те увезли ее на Лубянку. Там за нее взялись куда более серьезно и, если так можно выразиться, профессионально. Протоколы этих допросов сохранились, вчитайтесь хотя бы в некоторые из них.

— Приехала я на митинг часов в восемь, — рассказывала Фаня. — Кто мне дал револьвер, не скажу. У меня никакого железнодорожного билета не было. В Томилине я не была. Никакого билета профессионального союза тоже не было — я уже давно не служу. Откуда у меня деньги, я отвечать не буду… Стреляла я по убеждению… Я ничего не слыхала про организацию террористов, связанную с Савинковьм. Говорить об этом не хочу. Есть ли у меня знакомые среди арестованных Чрезвычайной Комиссией, не знаю.

И что можно понять из этого допроса? Да ничего. Не случайно Бонч-Бруевич писал в своих воспоминаниях, что когда поздно ночью к нему пришел член коллегии наркомата юстиции Козловский, то с досадой сказал: «Каплан производит впечатление крайне серое, ограниченное, нервно-возбужденное, почти истерическое. Держит себя рассеянно, говорит несвязно и находится в подавленном состоянии».

А вот другой допрос. В этом протоколе информации чуть больше.

— Я, Фаня Ефимовна Каплан, под этим именем я сидела в Акатуе. Это имя я ношу с 1906 года. Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению. Сколько раз выстрелила — не помню. Из какого револьвера стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Я не была знакома с теми женщинами, которые говорили с Лениным. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. Стреляла я в Ленина потому, что считала его предателем революции, и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм.

Согласитесь, что хоть информации здесь чуть больше, но она носит сугубо личностный характер и для серьезной раскрутки дела никакого материала нет. Следователи это понимали и пытались выжать из Фани хоть что-то о том, кто поручил ей стрелять в Ленина. Но она стояла на своем!

— В 1906 году я была арестована как анархистка. Теперь к анархистам себя не причисляю. Я считаю себя социалисткой, хотя сейчас ни к какой партии себя не отношу.

Параллельно шли допросы кастелянши Павловской больницы Марии Поповой, той самой женщины, которая была ранена первым выстрелом.

— В пятницу, 30 августа, я вышла из дома в шестом часу вечера. Зашла к Клавдии Московкиной, которой снесла кружку молока. Потом мы мимоходом зашли на митинг и подоспели под самый конец речи Ленина. Когда кончилась речь, я вместе с Московкиной направилась к выходу и очутилась возле Ленина. Я обратилась к Ленину: «Вы разрешили муку, а муку отбирают». Он ответил: «По новому декрету нельзя! Бороться надо!» Тут раздался выстрел и я упала. Я находилась по правую руку от Ленина и несколько сзади.

Надо ли говорить, что чекисты арестовали ее дочерей, начали таскать на допросы сослуживцев, соседей и всех, кто хоть что-то о ней знал. Идея была такова: Попова находилась ближе всех к Ленину и если не стреляла сама, то, по крайней мере, отвлекала на себя внимание — ведь ранение-то у нее пустяковое, не исключено, что так было задумано. Но затея с Поповой закончилась самым настоящим, конфузом.

Виктор Кингисепп, который вел это дело (через четыре года он будет расстрелян по приговору военно-полевого суда Эстонии), вынужден был признать:

Эта бумага явилась основанием для официального документа, который называется «Заключение следствия о Марии Григорьевне Поповой». В нем признается, что на митинг она попала случайно, что ее пособничество преступлению ничем не подтверждается, что «побудительным мотивом ее обращения к Ленину послужило то обстоятельство, что ее дочери были в поездке за мукой, и она боялась отобрания этой муки». Еще раз подчеркивается, что «Попова заурядная мещанка и обывательница. Ни ее личные качества, ни интеллектуальный уровень, ни круг людей, среди которых она вращалась, не указывают на то, чтобы она могла быть рекрутирована в качестве пособницы при выполнении террористического акта».

А вот выводы, которые делает следствие, весьма любопытны.

Подписали этот документ уже известный нам Виктор Кингисепп и… Яков Юровский. Да-да, тот самый Юровский, который руководил расстрелом царской семьи в печально известном доме Ипатьева. Как видите, партия и правительство по достоинству оценили его услугу и доверили весьма и весьма высокий пост в ЧК.

Дальнейшие события развивались столь стремительно, что более или менее разумных объяснений им просто нет. Судите сами. Следствие в самом разгаре, Каплан твердит, что стреляла в Ленина по собственному убеждению, всплывают детали, которым нет объяснения, и вдруг, 4 сентября в «Известиях ВЦИК» появляется совершенно неожиданное сообщение: