Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 282

– И пить не стану.

– И спать?

– И спать. У вас корчма в поселке есть?

– Трактир у нас. Здоровущий!

– Вот в трактир и пойду.

– Обожди! Я с тобой! А ты, клюква, ежа тебе под подол, – ты жди! Вернусь пьян-буян, драться полезу!

Судя по виду хозяйки, она только об этом и мечтала.

Вечерело. С ленцой брехали собаки. Кое-где мычали коровы, ожидая дойки. Двое людей шли по поселку: большой и маленький, бродяга и местный. Свернув за угол, встретили парней-драчунов. Воевали парни тупо и бестолково. Один размахивался, кряхтел, долго думал – и бил второго куда придется. Тот размазывал кровь по лицу, икал, если удар приходился под дых, и размахивался в свой черед.

За парнями наблюдала детвора.

– Из-за чего они? – Нихон указал на драчунов.

Свежачок пожал плечами:

– Эти? Отдыхают. Скоро за колья возьмутся.

– Без причины?

– Ну ты, брат, дербалызнутый! Кто ж с причиной морду бить лезет? С причиной хорошо дом подпалить! Или дохлого кобеля в колодец…

Они свернули за угол.

– Ряшка, душа моя! Дай чмокну…

– Наливай!

– Дурного не скажу! Но и доброго!.. свиньей жил, свиньей дожил!..

– Ряшенька!.. ну дай щипнуть…

– А хату кому?

– За хату деточки судиться хотят!

Из-за щелястого забора несся пьяный гогот. Визжала девка: ее тискали. Визг был скорее радостный, для приличия, чтоб соседи не ославили. Кто-то горланил песню о рыбаке и кривом удилище. Ему не в лад подпевали. Чавканье, бульканье, топот плясунов – гомон мутной волной растекался по улочке.

– Что там? Свадьба?

– Поминки. Хромого Тузла закопали, гори он синим пламенем. Теперь провожают…

– Хороший человек был?

– А тебе не один ляд? Пошли, зайдем: нальют…

– Нет, я в трактир.

– Ну и я в трактир…

В трактире сидели те строгали, кто был побогаче. Дородный хозяин сновал меж столами, разнося пиво и мясо. Он внимательно следил за едоками: чтоб не сбежали, «забыв» о плате. В дверях скучал верзила с дубинкой на поясе. Охранник посторонился, впуская Нихона со спутником.

– Зачнешь бузить, – предупредил верзила мелкого гостеприимца, – скулу набок сворочу. Я тя знаю, ты шиш бузинный. Заваришь кашу и сбежишь. Уразумел?

Мужичок плюнул ему под ноги и увернулся от подзатыльника.

– Вот так ушлый плут Требля, – толстяк за центральным столом возвысил голос, заканчивая какую-то историю, – объегорил глупого купца Цыбулю!

– Хо-хо! – взорвались слушатели. – Х-хы!

– Облапошил!

– А женку купцову: ты, грит, к сундуку передом, ко мне – задом!

– Гы-гы-гы!

– Купцу теперь одна дорога: в петлю!

– И ладно! А чего он богатый?

– Пусть висит, язык набок…

– Песню! Кёмуль, части!

Толстяк Кёмуль, явно – местный байкарь, готовый импровизировать за шмат ветчины, ломаться не стал. Он напрягся, пустил ветры, хмыкнул басом – и заорал на весь трактир:

– Еще!

– Валяй!

– Ха-ха-ха!

– Жжешь, Кёмуль!

– Деньги есть?

Последняя реплика принадлежала трактирщику. Он стоял, загораживая Нихону путь к свободной лавке. Толстая морда трактирщика лоснилась от недоверия.

– Есть.

– Покажь. Все вы: есть, мол… Только есть и горазды, – он хохотнул, гордясь удачным каламбуром. – А как доели, так карман с дырой…

Нихон достал гость мелких монет.

– Садись. Туда, в угол. Натрясешь вшей…

– Нет, не сяду.

– Стоймя жевать будешь? Как вол?

– Пойду я. Тускло у тебя…

– Свечи им жечь, босякам, – ворчал трактирщик, пялясь в широкую Нихонову спину. – Брезгуют, значит. Иди, иди, шалопут! Мы не обеднеем…

– Проклинаю!

Весь поселок вскочил на зорьке, как пчелой ужаленный.

– И во второй раз: проклинаю!

Где бы ни находились жители Ясных Заусенцев – дома, в канаве, на сеновале, под забором или на полу в трактире, – везде они видели одно и то же, словно злодей-чародей швырнул каждого на окраину поселка. Вон, напротив: холм, бузина… А под деревом – облом-бродяга, которому не волхвовать бы, а телеги из грязи выволакивать.

Нихон стоял в красивом ореоле из пламени.

– За что? – хором выдохнули строгали.

– И вы еще спрашиваете?!

– Дык это, – согласился поселок. – Интересуемся.

– За то, что никого не любите! Нет любви в ваших сердцах! А раз так, то положу свое проклятие на души ваши. И пусть тяготеет до скончания веков!

– Ты погодь! – возмутились строгали. – Как это: никого не любим?

– Я мамку люблю!

– А я – Ряшку! Ить, кругленькая…

– Я пиво люблю!

– Любим!

– Лю-бим! Лю-бим!

– Всем сердцем!

Пламя вокруг мага налилось темным багрянцем.

– Врете! И потому – проклинаю в третий раз! Отныне, едва наступит Гурьин день, первый от начала осени – ни один из вас не переживет сего дня, ни один не застанет нового рассвета, если в сердце его не зазеленеет хоть малый росток любви! Не возлюбите ближнего, так и в гроб ляжете! Поняли, суесловы?

– Поняли…

Ясные Заусенцы перевернулись с боку на бок.

– Ишь, шлендра…

– Тоже мне, проклял!..

– Да у нас любви, если хочешь знать, – на сто лет жизни!

Позже многие поднялись на холм: глянуть, что да как.

Бузина сгорела без остатка.

До конца лета проклятие бродяги служило неизменным поводом для шуток. О нем и не вспоминали. Да-да, никакой ошибки! Именно так, одновременно. При встрече два честных яснозаусенца, обсуждая отел коров или урожай проса, рано или поздно скатывались к сакраментальному:

– А проклятие?

– Какое?

– То самое!

– Да я о нем давно забыл!

– И я забыл!

– Еще о всякой ерунде помнить!

– Ага! А колдуняка-то дурень!

– Горлохват! Думал, мы тяпкой деланные…

– Ну! Любви, грит, нету…

– У меня любви: вайлом!

– А у меня – хоть на зиму соли!

– А то!

И расходились, довольные разговором.

Впрочем, за неделю до Гурьина дня болтовня угасла. О колдуняке помалкивали. О любви и не заикались. Разве что поглядывали искоса друг на дружку. На чужую семейную жизнь. На родительское уважение. На дело молодое: шашни, посиделки, тайные прогулки в заросли лещины. Кто детей ремнем порет, кто жене глаз синькой подкрасил. Кто к дряхлой мамане носа не кажет. Кто в колья пошел с закадычным дружком.

Не судили-рядили, будто и не видели.

А так, примечали.

Утром Гурьина дня Юрась Ложечник, свежачок-гостеприимец, с которого все началось, сидел во дворе. Обложившись загодя битыми баклушами, он собирался резать ложки. Рядом, на кожаном фартуке, блестели инструменты: резцы, рашпили, ложкарный топорик, тесло и нож.

– Гей, Юрась!

За плетнем возвращался с ярмарки сосед, резчик Никлаш Тесля. Пегая кобылка волокла телегу, пустую после удачной торговли. Сосед, свесив ноги, махал Юрасю цветастым платком. Ночная дорога не утомила Теслю. Напротив, он сиял медным грошиком.

– Как оно?

– Помаленьку! – откликнулся Юрась, приглядываясь.

«Нет, не платок это, – сказал он сам себе. – Цельный полушалок! С бахромой…»

– А что там у тебя, Никлаш?

– Где? – подлец-сосед притворился, будто не понял.

– Да в руке?

– В левой? Вожжи у меня там…

– А в правой?

– Вот ведь!.. – сосед уставился на яркую обновку. – Так это шаль, Юрась! С выручки купил! Славная вещь, кучу денег отвалил…

– На кой тебе шаль? Нос утирать?

Сосед натянул вожжи, останавливая кобылку.

– Нет, Юрась, – строго сказал он. – Нос я и рукавом утру. А шальку мы супруге везем. В подарок. Негоже с ярмарки пустым возвертаться. Мы, значит, шаль, а нам, значит, почет и уважение. И эту… как ее?..