Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 283

Он сделал вид, что припоминает.

– Любовь! Любовь, брат, ее в окошко не кинешь!

И рявкнул на лошадь, будто страсть как торопился:

– Н-но, мертвая! Шевели копытами!

Провожая соседа взглядом, Юрась чувствовал, как настроение стремительно портится. В душе закопошились гадкие червяки. Ясно представилось: утро следующего дня, двор, открытый гроб на четырех табуретках… В гробу – он, Юрась Ложечник. Острый нос, синие щеки. Жена воет – притворяется, что убита горем. Чужие дети тайком жуют поминальные калачи.

А гад-сосед распинается над домовиной:

«Любовь, это вам не ерш начихал! Спи спокойно, дорогой Юрасик!..»

От расстройства чувств он пнул ногой баклуши. Вспомнил, что бил-то баклуши сам, а шкурила и полировала жена, – и совсем огорчился. Желая вернуть душе покой, Юрась вышел со двора. Вот привычное житье-бытье. Малышня из грязи куличики лепит. Спит в луже поросенок. Напротив, за своим плетнем, бабка Сычиха в огороде копается.

– Бабуля! Ну дайте подмогну!

– Кыш, оглоед! Срамить явился?

– Ну бабуля! Я ж от чистого сердца!

– Сроду у тебя сердца не было, стоерос! Иди, не то камнем кину!

– Бабулечка!.. не губите…

У плетня мялся Фица Сыч, внук старухи. Пьяница и шалопай, Фица если и навещал бабку, так только чтоб набить брюхо на халяву. И тащил со двора все, что плохо лежало, – продавать за-ради выпивки.

– Хмельной? – сурово поинтересовалась Сычиха, с кряхтеньем разгибая спину. – Залил очи спозаранок?

– Трезвый, бабуля…

– Похмельный?

Честное слово, не знай Юрась характера Сычихи, так мог бы подумать, что старая готова достать из подполья заветный жбан – похмелить гулящего внучка.

– Не-а… вчера дома сидел!..

– А ну дыхни!

Фица дыхнул через плетень.

– Ладно, иди сюда! Ох, сердце мое бабье, слабое… Будешь подзимний чеснок убирать. Закончишь, польешь капустку. А я в хату…

– Да куда ж вы, бабуля? – охнул внук. – Вы что, глядеть не станете?

– На что?

– На работу мою!

– А чего мне на нее глядеть, на твою работу?

– Да чтоб узнать, как я вас сильно того… ну, этого…

– Я о тебе, шалопут, и без работы всю правду знаю. Иди, спасайся. А я пока обед спроворю. Утомишься, жрать захочешь… чарочку, туда-сюда…

Смотреть дальше Юрась не стал. Воображение живо поставило над его завтрашним гробом эту парочку: молодого Сыча с древней Сычихой. Ишь, лыбятся! – в последний путь, выходит, провожают.

Вконец огорчившись, он отправился в трактир. По дороге печали добавилось: Темка и Семка, двое знатных буянов, обнимались возле колодца. Рядом валялись многократно сломанные колья. Похоже, колья нынче ломались не об спины драчунов, а о колодезный сруб – в знак примирения.

– Звиняй, братан! – гудел Семка.

– И ты, братан, звиняй!

– Я ж не по злобе!

– А я?

– Я ж от удальства!

– А я?

– Ты кого не любишь? Хошь, мы ему на пару рыло начистим?

– Я, Семушка, всех люблю! Страсть как обожаю!

– Хитрец ты, Темка! Ух, хитрец! За то и любим тя, прохвоста!

– А ты?

– И я…

В трактир Юрась заявился мрачней тучи. По причине раннего времени трактир пустовал. Лишь в углу на лавке сидел байкарь Кёмуль, сосредоточен и напряжен. В руках его тихо пели гусли.

Уж и не вспоминалось, когда толстяк вынимал из чулана гусли, не востребованные здешней публикой. Строгали предпочитали озорные «частики» или байки о плутах, ворах и разбойниках.

Кёмуль тихо напевал себе под нос.

Юрась прислушался.

«А что? – подумал былой гостеприимец. – Складно! И уху приятно, и сердцу…»

Тут байкарь заметил Ложечника и застеснялся. Сделал вид, что так, шутит. Даже руками широко развел: сам видишь, какие глупости!.. В другое время Юрась поддержал бы: мол, глупости! Да только представил, как над его гробом и этот толстый песни распевает…

– Еще пой! – сказал Юрась, садясь рядом. – Хошь, я тебе пива спрошу?

И добавил, чувствуя, как сразу полегчало:

– Я сердечные песни страсть как люблю!

– Трудно мне, – пожаловался Кёмуль. – Я ведь сирота! Папки-мамки нет, деда-бабки нет… Жениться забоялся. Кого мне любить, а? Трактирщика? Ну, кашу я люблю. С телячьими мозгами. Так каша, пожалуй, не в счет. Вот и не складывается про эту… про телячью…

И задумался, напевая:

– Хвост! – подсказал Юрась.

– Хвост? – засомневался байкарь.

– Ага! Красивый такой, пушистенький…

– Ну, допустим…

– Лезет в полный рост!

– Да? А что, разумно…

Честное слово, Юрась Ложечник чувствовал себя счастливым.

Домой он вернулся к обеду. Жена сидела во дворе, перед битыми баклушами, и сосредоточенно резала уже третью ложку. Получалось красиво: с ручкой в виде свитых вместе хвостов. Вспомнив про «хвост любви», Юрась растрогался. Тихонько подкравшись к супружнице, он присел рядом, на корточки.

Притих, думая о чем-то странном.

Сам не заметил, как погладил жену по тощей спине.

– Иди есть, – ответила жена. – Стынет.

– Успеется…

– Горячее для брюха полезней.

– А, моему брюху хоть гвоздь давай! Слушай, а почему у нас детей нет?

Не прекращая работы, жена пожала плечами.

– Кто его знает, Юрась. Не сложилось. А может, я пустая.

– Полно языком молоть! Пустая она! Такая лапушка, и пустая!

– Ты-то у нас орел…

– Где там орел! Петух я драный!

– Я ж помню. Бил девок, как кречет уток. Меня в лещину заволок, глазом моргнуть не успела. Маманя ругалась, говорила: обманет, не женится… А ты взял и ей назло женился.

– Будут, – уверенно заявил Ложечник. – Я тебе точно говорю: будут дети. Мы с тобой еще совсем молодые…

И с пронзительной ясностью увидел, как обещанный на завтра гроб тает в тумане.

На рассвете следующего за Гурьиным дня Баська Хробачиха, главная поселковая сплетница, ринулась в обход.

– Как дела?! – кричала она, притворяясь глухой. – Ась? Дела-то как?!

Кликуша останавливалась у каждой хаты.

– Как дела, Янчик? А у Ирмы как дела? А детки что, здоровы?

Вслед Баське лаяли собаки. Кто-то бранился спросонок. Кто-то отзывался сразу, кто-то – погодя. Старая Сычиха бросила в кликушу мокрой тряпкой. Юрась пообещал вытянуть кнутом. А Баська все неслась как оглашенная, все голосила:

– Как дела, Семочка? Как дела, Темочка?

Плевать ей было на чужие дела. Просто до смерти хотелось знать: кого будем сегодня хоронить? К сожалению, по всему выходило, что никого.

– Как дела, Кёмочка?

– Не дождешься! – напрямую ответил байкарь Кёмуль.

И вслух подумал, глядя на Хробачиху:

– А ведь и эта шишига кого-то любит. Раз жива покамест…

– Сплетни она любит, – буркнул хмурый трактирщик.

Вчера вечером он устроил всем посетителям праздничную скидку. Сегодня эта идея уже не казалась ему столь привлекательной.

– Нет, – не согласился Кёмуль. – Сплетни – они не в счет.

…Малефик вздохнул и отпустил пратеритные нити.

Прошлое начало таять, глубоководной рыбой возвращаясь в пучины человеческой памяти. Прошлое устало ничуть не меньше мага. Сперва тебя без лишних церемоний извлекают на поверхность, где ты чуть не лопаешься мыльным пузырем; затем отряхивают пыль, вертят, разглядывают со всех сторон… И не захочешь, а утомишься. Фигуры Никлаша Тесли, пьяницы Сыча, Темки с Семкой, Баськи Хробачихи истончились, делаясь прозрачными…