Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 162

Порядок менялся от вдоха к выдоху, устанавливая правила и отвергая их по новому, извращенному разумению.

Ривердейл-старший с проворством гарпии взлетел на седло своей лошади, присев враскорячку и нелепо расставив руки. Лопатки графа вздыбились, оттопырив ткань камзола; по телу прошла череда судорог, и Ле Бреттэн упал в дорожную пыль, мягко приземлившись на четвереньки. Он касался земли коленями и локтями; пальцы левой руки сжаты в белый от усилия кулак, лишь мизинец торчит острым сучком. Нелепый мизинец почему-то ужаснул барона больше всего. У Конрада перехватило дыхание, ему было мерзко даже смотреть, как граф стремглав несется по склону холма. Вряд ли кто-то из лжеквесторов сумел бы догнать неуклюжего старичка верхом: самый резвый скакун пасовал перед Ривердейлом.

Но отнюдь не фантастическая быстрота, с которой двигался граф, вызывала в желудке спазмы и заставляла глаза слезиться, лишь бы не видеть творящегося непотребства. Что-то разладилось в теле Ле Бреттэна. Искажение на бегу искало удобоваримую форму, с неумолимостью рока приближаясь к перекрестку. Его сиятельство бежал на двух, на трех, на четырех конечностях; несся прыжками над землей, высоко взлетал в воздух, двигался боком, по-крабьи, оставляя за собой густой шлейф пыли. Он горбился сильнее, чем Рене, потом вдруг вытягивался в струну, скособочась, исполнял головокружительные кувырки…

Глаза отказывались видеть подобное.

Барон не знал, каким чудом заставляет себя смотреть.

На бегу в руках графа возникли два клинка: короткая, очень широкая шпага и дага с вычурной гардой. Миг — и клинки превратились в размытые окружности, с мерцанием вращаясь во всех возможных и невозможных плоскостях. Сходным образом вращались на лету метательные «астры» Рудольфа Штернблада, но здесь еще и руки старика изволили выворачиваться под немыслимыми углами, пренебрегая возможностями суставов.

Казалось, в лице графа проклятие перекрестка Чума обрело материальное воплощение.

От такого зрелища Конрада замутило еще больше. Он испугался, что его сейчас позорно стошнит прямо перед спутниками, но, к счастью, в этот момент чудовище, закусив дагу зубами, врезалось в гущу свалки на перекрестке.

Кого другого сей факт оставил бы равнодушным — в конце концов, отчего бы служанке не оказаться брюнеткой, или шатенкой, или вовсе обритой наголо?! Но опытной мантиссе цвет волос дрейгурицы говорил о многом. В памяти всплыл «Заупокойный корпус» — самый опасный, самый рискованный свод мантуалий, регламентирующий связь между поведением мертвеца, посланного к объекту чужой волей, и ближайшими событиями жизни объекта! Это вам не бобы по розовым лепесткам раскидывать и не священную грязь пятками месить, прозревая в бесформенных ляпсусах прообраз грядущего чирья на ягодице… Мало кто из мантиков осмеливался прибегнуть к «Заупокойному корпусу», ибо наблюдать движимого чужой волей покойника, находясь в непосредственной близости к скверному гостю, и хладнокровно делать выводы из его действий мог лишь квалифицированный, а главное, небрезгливый мастер. Проклятье, в этом Чурихе забываешь, с кем имеешь дело…

Посланный мертвец в наличии.

Чужая воля в наличии.

Объект в наличии.

И финал: если мертвец-мантуал — брюнет, значимость примет усиливается втрое!

Итак, что мы имеем с дрейгурицы? Мертвец стоит за дверью — жди дорогих гостей. Мертвец входит в дом — гости торопятся и спешат, боясь опоздать. Мертвец дарит стоячую воду — кого ждешь, можешь не дождаться. Мертвец идет по приказу и берет с разрешения — сложный комплекс косвенных намеков: пора встать солнцу с востока, время не ждет, тот, кому ночью снился балкон, должен выглянуть в окно…

Овал Небес!

Балкон во сне.

— Раздвинь шторы! Немедленно!

Двигаясь, как героиня оперы Винченцо Беллини «Сомнамбула», дрейгурица с убийственным аккуратизмом отодвинула сперва левую штору, затем — правую, добилась красивого расположения складок и принялась подвязывать шторы витым шнуром. Анри готова была убить служанку по второму разу. А заодно и эстетов-чурихцев. Из окна открывался знакомый до оскомины вид: берег моря, скалы, парус в волнах и буревестники в тучах. Парус издевательски то исчезал, то появлялся, словно окно колебалось, выбирая: четное оно или нечетное?

— Открой окно!

Убийственно долго возясь со щеколдой, дрейгурица наконец распахнула створки. В спальне заметно посвежело, по коже Анри пробежали зябкие мурашки. Увы, наблюдаемый пейзаж не изменился: скалы, море, парус. У гроссмейстера Эфраима были свои представления о красоте. Сосредоточась, вигилла быстро выяснила, что не в силах снять аппликативный морок. Для этого требовался допуск; в противном случае чуры-хранители, которых в Чурихе расплодилось с избытком, растаскивали стирающие чары по углам.

На всякий случай Анри напряглась, вцепившись в борта лохани.

Нет, в поединке между чарами и чурами победа осталась за последними.

— Балкон! Здесь есть балкон?

— Малый неживой товарищ имеет удовольствие заявить…

— Короче!

— Малый неживой…

Торопиться в Чурихе не умели. Пришлось дождаться, пока дрейгурица завершит накатанный пассаж до конца, и выяснить причину удовольствия малой неживой. Балкон в гостевой спальне имелся. Выпрыгнув из лохани, набросив халат на голое тело, забыв подпоясаться и вихрем вылетая на балкон, вигилла молила Вечного Странника об одном: чтоб с балкона открывался реальный, настоящий вид, а не треклятая маринелла с парусом!

Ее молитва была услышана.

Вцепившись в перила и чувствуя себя ожившим персонажем сна, Генриэтта Куколь смотрела и не знала: радоваться ей или бить тревогу?

Ослушаться барон и не подумал. Сказано Ривердейлом: «Всем оставаться на местах!» — значит, остаемся и смотрим издали. Дело не в том, что знатностью рода граф превосходит барона; и старшинство лет тоже не в счет. Объявись на холме хоть восставший из могилы Губерт Внезапный, герцог д'Эстремьер — дворянин и обер-квизитор Бдительного Приказа, барон вряд ли избрал бы путь слепого подчинения его сумасбродному высочеству!

Просто Конрад глубинной, сыскной жилкой чуял, кого слушать, а кого слушаться. Большинству дворян было бы полезно отслужить в Приказе год или два: умение вести за собой, в нужный момент без проволочек становясь ведомым, — полезнейшее качество. Неописуемый словами бросок графа с вершины в гущу битвы лишь подтвердил правильность решения.

Однако спутники барона имели на сей счет собственное мнение.

— Деточки!.. Убивают!

— Рыжий! гнать хн'ах мурда-мурда!.. мы помогай!..

Из-за спины Малого, судорожно вцепившись в борт фургона, выглядывал Икер Тирулега. Он пытался выбраться наружу, но словно незримая сила раз за разом отшвыривала его обратно, в безопасное нутро повозки. Упрямец Тирулега не прекращал попыток. Крепкое дерево крошилось под побелевшими пальцами энитимура, по лицу старика катились крупные капли пота: невероятным напряжением всех душевных сил ловец снуллей боролся с проклятой агорафобией, обострившейся в миг опасности. Там, внизу, погибал его внук, а дедушка Икер не мог прийти на помощь малышу Санчесу! Конрад почти физически ощущал, как фобия рагнарита отступает под напором стальной воли старика, но медленно, слишком медленно…

— Убьют же…

— Граф сказал: ждать…

— Убьют!

— Барон сказал: опрокинемся…

— Граф сказал! Барон сказал! Вечный Странник ему сказал! Сейчас, деточки, сейчас, держитесь, мы быстро… — бормотала, возясь в глубине фургона, Аглая Вертенна.

«Что она там делает?» — недоумевал барон.

Внезапно, еще больше расширив прореху в полотне, наружу вывалился один из старухиных узлов и шлепнулся в пыль. За узлом последовал саквояж графа, непонятно чей баул, котомка Коша, плетеный короб, принадлежавший, по-видимому, Марии Форзац, походный сундучок самого барона, второй сундучок, третий…