Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 161

Откуда?!

Уяснив тщету бегства, Рене Кугут остановился: гордец-ворон не желал выглядеть смешным в глазах стаи орлов-гонителей. В руках его возникла знакомая шестопыра. Ретрактор полыхнул молнией, когда Рене картинно занес оружие для первого удара — сдаваться на милость победителей горбун не собирался.

Но тут Чума еще разок оправдала дурную репутацию.

Груда валунов за спинами квесторов ожила, шевельнулась, словно исполинские птенцы-зозулята вдруг надумали вылупиться из яиц. Каменная скорлупа треснула, зазмеилась разломами, обнажая зыбкие контуры тел — чудовища? демоны? На безумных яйцах, как по волшебству, возникли фигуры людей-наездников: черные, черные, черные…

Жвалами Нефаса Ехидного сверкнули клинки, вылетая из ножен.

Семь оседланных валунов горной лавиной ринулись на рыцарей Утренней Зари.

Встала она поздно.

Нежась в постели, достойной королевы, и чувствуя определенное парение души, вигилла попыталась сосчитать дни, когда ей удалось выспаться без помех, и с грустью обнаружила: для подсчета с лихвой хватает пальцев на двух руках. Будил папаша Куколь, вредный с похмелья, будил кашель тетушки Эсфири, рано начинались утренние лекции в Универмаге, звала труба незаконченного диссертата, звенел в ухе колокольчик службы, Месроп слал вызов ни свет ни заря, трибунальские дела выгоняли на улицу в рассветную сырость…

О, подруга, вне сомнений, пересчет этих блаженных дней заснуть по новой не поможет! — в отличие от подсчета стай грифонов и легионов саранчи, который медикусы рекомендуют при бессонице.

Еще раз убедившись в преимуществах Чуриха и в том, что лишь некроманты умеют по-настоящему любить жизнь, Анри оставила ложе. Накинув поверх ночной сорочки халат, любезно предоставленный гроссмейстером — не Фросин, с петухами, а новый, из тончайшего светло-лилового шелка, с вышивкой гладью, — она выглянула из дверей спальни. В коридорчике, застыв соляным столбом, ожидала худенькая дрейгурица. Рядом со служанкой, намертво перегородив проход, стояла огромная лохань, где грузно колыхалась темная вода. Цвет воды и колыханье, как если бы в неподвижной лохани кто-то ворочался на дне, смутили Анри, но виду она не подала.

Задумай гросс покушение на опасную гостью, он мог бы это сделать сто раз, и куда менее экстравагантным способом. Хотя, судя по складу характера Фроси, лохань с голодной каракатицей-вигилоедкой вполне в его вкусе.

— Большой живой товарищ расположен умыться? — радушно спросила дрейгурица, не меняя позы. Наготу поднятой скрывала лишь бахромчатая повязка на бедрах, обычная для чурихской обслуги. Пожалуй, раньше, в эпоху домогильного существования, сочетание тонкой талии и внушительного бюста у красотки сводило с ума толпы сластолюбцев. Да и сейчас, окажись рядом чародей с некро… с некоторыми наклонностями…

Неизвестно, кого бы выбрал озабоченный чародей из двух присутствующих здесь милых дам.

— Товарищ очень сильно расположен, — ответила Анри, строго-настрого запретив себе фривольность мыслей. Сказывались флюиды трехбашенного замка. И вообще, она всегда завидовала полногрудым.

Легко подняв груз, от которого заработал бы грыжу и портовый амбал, дрейгурица внесла лохань в спальню, после чего снова окаменела у зашторенного окна. Сунув палец в воду, Анри взвизгнула: вода оказалась ледяной. Шепотом браня хозяев, она тронула ладонями деревянные борта, выше ладоней уперлась лбом и забормотала «Inardescere passio», заговор, известный всякой деревенской ведьме как «Словцо для сугреву». Правда, далеко не всякая ведьма, применяющая «Inardescere…», была в курсе 1-й дактильеры Пиросмани, ускоряющей действие четырехкратно. Но едва губы произнесли первые звуки, как на дне лохани шевельнулась каракатица, вода булькнула, содрогнулась, вскипела и сразу остыла до приятной температуры, шипя и пенясь, как молодое вино.

По спальне распространился дивный аромат лилий и асфоделей.

Мысленно извинившись перед гроссмейстером за упреки Анри сбросила халат, сорочку и скользнула в лохань, постанывая от наслаждения. Пузырьки сладко покалывали кожу, вода свивалась в жгуты, массируя плечи и поясницу. «Рано утром, на рассвете, умываются утята, медвежата, драконята…» Мурлыча детскую песенку, которую обожала напевать тетушка Эсфирь, приучая юную компаньонку к опрятности, вигилла вспоминала, как притворялась испуганной, вопя от поддельного ужаса, когда в песенке являлся жуткий демон Дырдомой, большой любитель свежевать грязнуль и замарашек…

— Который час? — спросила она у дрейгурицы.

— Малые неживые товарищи часов не наблюдают, — с обычной приветливостью отозвалась та.

— Тогда принеси мою сумочку. Вон там, на книжном пюпитре.

Подойдя к пюпитру, дрейгурица, словно мим, пародирующий гвардейца на плацу, продолжила делать шаг за шагом, оставаясь на месте. В лице ее не дрогнуло ни черточки, губы по-прежнему складывались в улыбку, грудь приятно колыхалась. Но к пюпитру она не приблизилась ни на пядь.

— Ну что же ты?!

— Малый неживой товарищ идет.

— В каком смысле?

— В указанном большим живым товарищем. Спасибо за внимание.

Анри едва не сообщила малой неживой товарке, что она думает о дрейгурах в целом и о грудастой идиотке в частности. Но вовремя сообразила, в чем дело. На служебной коннекс-пудренице лежал ряд заклятий, наложенных лучшими карменторами «двух Т»: анхуэсцем Хосе Лисаррабенгоа и Гарсиа Кривым, гениями рунного частокола. Заклятие «окольных троп», на жаргоне вигов — «околесица», расположенное в третьем внешнем пучке, не позволяло мертвецу, восставшему или поднятому, без особого разрешения прикоснуться к артефакту Трибунала: даже укрытому в сумке, ларце или проглоченному крупным рогатым скотом. Самые добрые намерения, питаемые живым трупом, тем не менее мостили ему дорогу скатертью-самокруткой, пока он не поворачивал вспять или не терял остаток сил, падая вблизи недоступной цели.

Сотворив блокирующие пассы, Анри замкнула третий пучок на себя.

— Малый неживой товарищ идет, — повторила дрейгурица, сделала решающий шаг, взяла сумочку и отнесла вигилле. — Малый неживой товарищ выполнил приказ с честью. Малый неживой товарищ гордится собой. Спасибо…

— Да-да, я знаю. Спасибо за внимание.

— …за внимание.

На крышке пудреницы, повинуясь волевому пинку, проступил диск солнца с двумя лучами, растущими из центра диска. Лучи задумчиво трепетали, нащупывая верное положение. Судя по их дрожи, полдень миновал примерно полтора часа назад. «Славно вздремнула!» — в очередной раз порадовалась вигилла и внезапно поняла, что смущало ее во время купания.

Дрейгурица была жгучей брюнеткой!

— Агнешка, берегись!!!

Рыжий хомолюпус орал так, что его наверняка услышали даже покойники в Чурихе.

У барона заложило уши, как от близкого взрыва пироглобулы. Но предостережение опоздало. Каменная крошка личин осыпалась с коней, скрытых чарами от досужего взгляда, — и клин черных всадников врезался в ряды белых, опрокидывая, сминая, перемешивая два враждующих цвета. Причудливые иероглифы битвы, жестокой и скоротечной, испятнали картину. Сходным образом, пачкая тушью альбомный лист, подписывался в старости знаменитый график Вайда Мейнен, создавая цикл офортов «Para bellum».

Облако пыли окутало перекресток, скрыв происходящее.

— Деточки!..

— Дамы и господа! Прошу всех оставаться на месте. Я могу вас не узнать.

Конрад впервые слышал, чтобы человек говорил подобным тоном — отстраненно-властным, лязгающим, без интонаций. Так мог бы разговаривать железный голем или геральдический монстр с герба, обрети он дар речи. И тем не менее эти удивительные слова произнес Эрнест Ривердейл, граф Ле Бреттэн, рассеянный старичок-теоретик.

В лице графа проступило жутковатое предвкушение счастья, настолько нечеловеческого, что оно выглядело скорее мучением, коверкающим черты, колдовством, превращающим лицо в морду. Ноздри затрепетали, выворачиваясь наружу. Пахло кровью, добычей хищника — или жертвой, принесенной в дар неумолимому чудовищу, — и бритвенно-острый нюх ликовал, впитывая сладкий аромат. Конраду почудилось, что зрачки старика сделались вертикальными, как у змеи, но он не взялся бы утверждать это с полной уверенностью. Нет, граф не оборачивался зверем, не принимал облик демона. Все в нем оставалось прежним, обычным, но сочеталось теперь в порядке, обусловленном совсем иными законами, чем те, которые от века положены людям.