Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

В кварталах дальних и печальных

Рыжий Борис Борисович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

В кварталах дальних и печальных - Рыжий Борис Борисович - Страница 16

Изменить размер шрифта:

«…личико, личико, личико, ли…

будет, мой ангел, чернее земли.

Рученьки, рученьки, рученьки, ру…

будут дрожать на холодном ветру.

Маленький, маленький, маленький, ма… —

в ватный рукав выдыхает зима:

Аленький галстук на тоненькой ше…

греет ли, мальчик, тепло ли душе?»

Всё, что я понял, я понял тогда —

нет никого, ничего, никогда.

Где бы я ни был — на черном ветру

в черном снегу — упаду и умру.

Будет завод надо мною гудеть.

Будет звезда надо мною гореть.

Ржавая, в чёрных прожилках, звезда.

И — никого. Ничего. Никогда.

1995

От самого сердца

Заозерский прииск. Вся власть — один

презапойный мусор. Зовут Махмуд.

По количеству на лице морщин

от детей мужчин отличаешь тут.

Назови кого-нибудь днем «кретин» —

промолчит. А ночью тебя убьют.

А обилие поселковых шлюх?

«Молодой, молоденький. О, чего

покажу». «Мужик-то ее опух —

с тестем что-то выпили, и того».

Мне товарищ так говорит: «Я двух

сразу ух». Ну как не понять его?

Опуститься, что ли? Забыть совсем

обо всем? Кто я вообще таков?

Сочинитель мелких своих проблем,

бесполезный деятель тихих слов.

«Я — писатель». Смотрит, как будто: съем,

а потом хохочет. Какой улов.

Ах, скорей уехать бы, черт возьми.

Одиссея помните? Ах, домой.

Сутки ехать. Смех. По любой грязи.

Чепуха. Толкай «шестьдесят шестой»[20].

Не бестактность это, но с чем в связи,

уезжая — нет — не махну рукой?

1995, август, п. Кытлым[21]

«Фонтанчик не работает — увы!..»

Фонтанчик не работает — увы! —

уж осень, но по-прежнему тепло,

В сухую чашу каменные львы

глядят печально — битое стекло,

газеты, чьи-то грязные бинты,

окурочки, обертки от конфет,

нагая кукла, старые листы,

да стоит ли — чего там только нет.

Глядят уныло девять милых морд

клыкастых, дорогих лохматых грив.

Десятым я сажусь на этот борт —

наверное, заплакал бы, но ни в

одном глазу, — а ветер теребит,

как будто нищий, что-то из рванья.

Так и сидим — довольно скверный вид,

скажу я вам, мой ангел, — львы да я.

1995, август

Музыкант и ангел

В старом скверике играет музыкант,

бледнолицый, а на шее — черный бант.

На скамеечке я слушаю его.

В старом сквере больше нету никого,

только голуби слоняются у ног,

да парит голубоглазый ангелок.

…Ах, чем музыка печальней, чем страшней,

тем крылатый улыбается нежней…

1995, август

Дом с призраком

Как-то случилось, жил

в особнячке пустом —

скрип дорогих перил,

дождь за любым окном,

вечная сырость стен,

а на полу — пятно.

Вот я и думал: с кем

тут приключилось что?

Жил, но чуть-чуть робел —

страшен и вечен дуб.

Бледный стоял, как мел,

но с синевой у губ —

мир и людей кляня, —

ствол подносил к виску.

Нужно убить себя,

чтобы убить тоску.

Жил и готовил чай

крепкий — чефир почти.

И говорил «прощай»,

если хотел уйти.

Я говорил «привет»,

возвратившись впотьмах,

и холодок в ответ

чувствовал на губах.

Но под тревожный стук

ставни мой лоб потел:

«Вот ты и сделал, друг,

то, чего я не смел.

Явишься ли во сне

с пулькой сырой в горсти —

что я скажу тебе?»

…Я опоздал, прости.

1995, август

«На белом кладбище гуляли…»

На белом кладбище гуляли,

читая даты, имена.

Мы смерть старухой представляли.

Но, чернокрылая, она,

навязчивая, над тобою

и надо мною — что сказать —

как будто траурной каймою

хотела нас обрисовать,

ночною бабочкой летала.

Был тёплый август, вечер был.

Ты ничего не понимала,

я ни о чём не говорил.

1995, август

«Ночь, скамеечка и вино…»

Ночь, скамеечка и вино,

дребезжащий фонарь-кретин.

Расставаться хотели, но

так и шли вдоль сырых витрин.

И сентябрьских ценитель драм,

соглядатай чужих измен

сквозь стекло улыбался нам

нежно — английский манекен.

Вот и все, это добрый знак

или злой — все одно, дружок.

Кто еще улыбнется так

двум преступно влюбленным — Бог

или дьявол? — осенним двум,

под дождем, в городке пустом.

Ты запомни его костюм —

я хочу умереть в таком.

1995, август