Толмач - Кортес Родриго - Страница 65

Они отправились в Благовещенск первым же пароходом, а едва сошли на дощатый помост пристани, Курбану стало ясно, почему Вепрь не приходит, – на помосте, в клетке из толстых металлических прутьев, окруженный толпой зевак, метался огромный желто-красный тигр.

– Ого! – восхитился Семенов. – Откуда такая красота?

– Китайцы-охотники отловили, ваше благородие, – горделиво отозвался сопровождающий. – В Санкт-Петербург повезем, их величествам в подарок.

Сердце Курбана екнуло и почти остановилось. А тем же вечером, когда поручик с бутылкой хорошей хабаровской водки ушел в караулку к Зиновию Феофановичу, шаман отошел на полтысячи шагов и начал судорожно набивать трубку особой бабушкиной смесью. Последний, четвертый, слуга Эрликхана уже явил свое лицо, и это означало, что развязка близка.

Тигр явился почти сразу, едва Курбан затянулся, и был он велик и сумрачен, словно торчащая из снега скала.

– Скажи мне… – взмокнув от напряжения и страха, все-таки отважился спросить Курбан, – что меня ждет? Скажи мне… что написано у тебя в Книге Судеб…

Тигр несуетно, по-хозяйски зевнул, и Великая книга немедленно появилась перед Курбаном и сама раскрылась на нужной странице. Курбан склонился над ней и растерянно моргнул: страницы были пусты.

– Тебя нет в Книге Судеб, – пророкотал четвертый помощник владыки преисподней. – Не ищи…

– Но как же… – не понял Курбан. – Я ведь единственная наследница пресветлой Гурбельджин!

– В Книге записаны только судьбы, – пророкотал Тигр. – А у тебя нет судьбы. Следуй за орусбажи.

Курбан тяжело задумался, а когда признал, что так ничего и не понял, оказалось, что уже утро. Он вскочил, пошатываясь, вернулся в караулку и сразу же наткнулся на Семенова.

– Ну и где тебя черти носят? – весело крикнул поручик. – Небось у туземки местной пригрелся? А нам работать пора – лошадей Феофаныч, слава богу, дал.

Курбан стоял и непонимающе моргал. По всем сказаниям, в аду Тигр завершал сделанное тремя предыдущими помощниками Эрлика и занимался одним – точной записью судьбы каждого человека. И, как мог предположить Курбан, сюда, в срединный мир, он пришел, чтобы еще при жизни переписать имена предателей, подлежащих каре.

Но это были предположения. А совершенно точно он знал только три веши: своей судьбы у него нет, ему следует идти за Семеновым, и то, что развязка на пороге. Ни с картой великого Курбустана, ни с ним самим, как с последним и единственным владыкой этой земли, слова Тигра не вязались. Никак.

Семенов ездил по Зазейской области три дня, но листовки – с иероглифами с одной стороны и расплывшимся, плохо пропечатанным драконом с другой, – давшие повод для донесения военной разведки, обнаружил сразу. По-доброму поговорил через Курбана с местными крестьянами и успокоился.

– Люди в Айгунь уходят, это так, – охотно подтверждали одни, – но в армию идти никто не хочет. Денег платят мало, ружье и красивую новую одежду не дают; говорят, все сам себе купи, а откуда у простого манзы деньги?

– Вы, ваше превосходительство, лучше скажите, что нас ждет здесь? – кидались расспрашивать другие. – Нам господин урядник сказал – китайцам на левом берегу Амура не место, а Гродеков в газете написал, что китайцы русским не враги. Кому верить?

– Приходили к нам в деревню вербовщики с той стороны, – честно признавались третьи, – их побили и назад отправили. Манзе война не надо; манзе «чи фан» – кушать рис надо.

А потом он вернулся в Благовещенск и узнал, что началась война.

Город был наполнен суетой, кругом слышался мат. Младшие офицеры собирали рассыпавшихся по всему Благовещенску пьяных призывников. У городской управы толклись местные великие умы, жарко обсуждающие приказ Гродекова о вводе войск в Маньчжурию и ответный ультиматум китайского губернатора Шоу Шаня. Но, в общем, никто ничего не понимал. А потом призывников собрали, построили, посадили на пароход и отправили вниз по Амуру – в Хабаровск.

И вот тогда стало по-настоящему страшно. Вмиг опустевший город, мусор, дерьмо да пустые бутылки у каждого дерева. Кто-то еще пытался выглядеть самым умным и доказывал, что солдатиков отправили к Хабаровску для того, чтобы затем уже по Сунгари перевезти в Харбин – сердце всей Маньчжурии, но особого интереса эти пустые разговоры не вызывали. Город будто впал в тяжелый летаргический сон.

И только поручик Семенов словно отключился от этой мертвящей сердце тишины, потому что едва пароход ушел, его вызвали в управу и под три росписи выдали шифрограмму от Гродекова: «ГН СЕМЕНОВ ЗПТ ОСОБЫЙ ИНТЕРЕС ШТАБА ПРЕДСТАВЛЯЮТ АРХИВЫ КИТАЙСКИХ ГОРОДОВ АЙГУНЬ ЗПТ МЕРГЕН ЗПТ ЦИЦИКАР ТЧК ПРИКАЗЫВАЮ СОЕДИНИТЬСЯ БЛИЖАЙШИМ ОТРЯДОМ ВЫХОДА МАНЬЧЖУРИЮ ЗПТ ОБЕСПЕЧИТЬ СОХРАННОСТЬ И ДОСТАВКУ АРХИВОВ РОССИЮ ТЧК ГРОДЕКОВ».

Семенов непонимающе мотнул головой и повернулся к военному коменданту.

– Иван Алексеевич, извольте получить полномочия, – кивнул тот и протянул плотный лист гербовой бумаги, перо и журнал для росписи, – распишитесь вот здесь и вот здесь.

Поручик поднес лист к глазам и обомлел – этот документ давал ему права практически на все, вплоть до вмешательства в ход боевых действий, если это поможет сохранить и вывезти в Россию китайские военные и гражданские архивы.

– Да-да, Иван Алексеевич, – понимающе усмехнулся комендант, – на моей памяти вы лишь второй, кто такую бумагу получает. Серьезное дело завернулось – серьезнее некуда…

Тем же вечером Курбан получил от Тигра первый приказ и вышел к берегу Амур-Эджен. Долго ходил, выбирая подходящее, не загаженное нижними чинами место, около часа готовился, а затем вытащил подобранную в деревне листовку, пользуясь необъяснимым равнодушием Тигра к человеческой крови, принес в жертву самого обычного сурка и опустил залитый кровью листок в прозрачную воду. Проводил его взглядом, а когда отпечатанный на плохой бумаге дракон Мармар ушел в глубину, впервые за много-много дней ощутил страх – словно заглянул в бездну.

Когда Кан Ся нарисовал – углем на стене – своего первого дракона, у него было такое чувство, словно он заглянул в бездну.

Ему не приходилось упражняться в каллиграфии еще с академии, и дракон выглядел довольно убого, но – только снаружи, ибо внутри у Кан Ся полыхал огонь.

Кан Ся никогда бы не подумал, что способен на такие чувства, но теперь, когда он разрешил себе поверить, чувства пришли. Словно мужчина, впервые познавший женщину, и словно солдат, впервые убивший врага, впервые поверивший в Дух Кан Ся был на седьмом небе. Только теперь, на старости лет, он осознал, какая сила может быть заключена в знаке, символе и самом простом рисунке. И теперь он целыми днями ходил по Пекину, рисуя на стенах одинаковых драконов – все более и более похожих на того, которого видел во сне.

– Что, дед, делать больше нечего?! – кричали ему солдаты, выведенные на рытье рва снаружи пекинской стены.

– А ну пошел отсюда, дикарь! – орали ему из укрытий иноземцы, едва он начинал покрывать стены посольств бесчисленными китайскими драконами.

– Правильно, – подбадривали ихэтуани, – здоровый народ – единый народ; кто не с нами, тот против нас. Рисуй и дальше наших драконов, дед.

Это было странно, но Кан Ся впервые чувствовал себя счастливым, так, словно эти рисованные драконы могли непостижимым образом спасти всю его страну.

4 июля 1900 года было необычно тихо, что крайне удивило вымотанных многосуточной осадой людей, укрывшихся в русском посольстве. Еще больше они удивились, когда часовые доложили, что у ворот посольства стоит целая процессия каких-то важных китайцев. Стараясь не хрустеть битым кирпичом, Гирс поднялся на баррикаду и осторожно выглянул. Действительно, у ворот стоял рослый китаец из имперской канцелярии, повозка и несколько человек то ли охраны, то ли просто сопровождающих.

– Что надо?! – крикнул Гирс.