Толмач - Кортес Родриго - Страница 64

Они столкнулись, как сталкиваются на полном ходу два железнодорожных состава, – круша, сметая и прихотливо выворачивая и разбрасывая в стороны вражеские ряды. Гирс вскочил и приложил бинокль к глазам.

– Черт! А это еще кто?!

В самой гуще, в самой свалке, с крестом в руках стоял священник. Серый от пыли и грязи, с черным от копоти лицом, он что-то говорил и говорил, а потом вдруг заплакал и начал крестить всех – и русских, и китайцев.

– Норвежец, – напряженно произнесли сзади, и Гире резко обернулся.

– Это норвежский миссионер, – повторил Евреинов, – у него два дня назад что-то с головой случилось. Сначала плакал, а потом ушел. Так и бродит.

– Этого нам еще не хватало… – пробормотал Гирс, но спохватился и замахал руками. – Давай, ребята! Круши косоглазых!

Матросы взревели и усилили напор, а Гирс опять обернулся.

– У нас хоть водка осталась?

Евреинов печально покачал головой.

– Спирт выдавать придется.

– Спирта Корсаков не даст, – возразил Гирс, – у него и так морфий кончился, только спиртом раненых и потчует, чтобы не кричали…

И тут китайцы дрогнули. Черт его знает, в какое мгновение это произошло, но переменилось все и сразу, и Гирс крякнул, сунул Евреинову свой бинокль и лихо скатился на заду с баррикады.

– Куда вы, Михаил Николаевич?! – тревожно окликнул посланника Евреинов.

– За ханшином! Тут недалеко лавка китайская есть; авось на штыках прорвемся!

Кан Ся не без труда уклонился от направленного ему в грудь русского штыка и прижался к стене. Русские наступали, а потом с баррикады на заду скатился офицер, и матросы вообще озверели.

«Опасна мысль… – как заклинание, повторял и повторял Кан Ся услышанное от Учителя Чжан Чунфа. – Но разве они о чем-то думают?»

Добрую неделю подряд он заглядывал в глаза и тех и других, а ни одной мысли в них так и не прочел. Китайцы-христиане просто боялись; солдаты генерала Дун Фусяна были исполнены злобы и надежды уцелеть. Русские матросы источали нетрезвый гнев, и только мысль, которая руководит этими столь разными людьми, так и оставалась неуловимой. Дав еле заметный толчок гигантскому водовороту событий, исходная идея, от которой все и началось, вдруг исчезла, будто ее никогда и не существовало.

Кан Ся посторонился, и мимо с воплями промчались побросавшие оружие и теперь просто спасающие свои жизни китайские солдаты, а за ними – жаждущие крови, дышащие яростью и перегаром матросы.

Кан Ся хмыкнул и неторопливо тронулся вслед исчезнувшим в дыму бойцам. Да, наверное, в основе этой войны лежат мысли императрицы Цыси о вечном сохранении своей личной власти. Есть там и мысли иноземных сановников о приобретении новых земель и портов. Но разве разожжешь этим войну? Разве откликнется хоть кто-нибудь на подобный призыв?

– Михаил Николаевич! Ханшин! Я нашел!

Кан Ся прищурился. Сквозь дым просвечивала фигура матроса с бутылкой, но выглядела она одинокой и несчастной.

– Брось его к черту, Гниненко! – отозвались из дымного марева. – Давай быстрее сюда! Тут поинтереснее…

Наверное, еще глубже упрятана и еще сильнее действует мысль о собственном национальном превосходстве. Варвары думают, что они самые сильные; китайцы – что они самые важные… Но и все! Заставить обычного человека из толпы отдать за это свою бесценную лично для него жизнь? Кан Ся саркастически хмыкнул: нет, не получится.

– Раз-два-а-а… Взя-али!

Кан Ся заглянул за угол. Матросы под руководством все того же офицера с крестом на груди дружно взяли на плечи узкую, но увесистую медную пушку – из тех, что выставляют лавочники в своих витринах… для красоты.

– Она же старая, Михаил Николаевич! Разорвет ее к черту! Давайте лучше ханшина наберем!

– Отставить, Гниненко! – осадил пораженца офицер. – Тебе лишь бы ханшин жрать!

«Мысль не может быть опасна, – понял Кан Ся, – мысль – это всего лишь инструмент, вот как эта пушка, но что тогда движет миром? Кто решает, что пушку пора зарядить?»

И тогда он увидел священника. Черный от копоти и брызг застарелой крови, отчаянно вращающий белками безумных глаз, он подошел к Кан Ся и перекрестил его огромным серебряным крестом,

– Не надо, отец, – отвел его руку Кан Ся, – я не верю в святой дух.

Воспитанный в классических традициях китайской философии, Кан Ся и впрямь не нуждался ни в Боге-Отце, ни в Боге-Сыне, ни даже в Святом Духе.

«А что, если я не прав? – с неожиданно прорвавшейся горечью подумал он. – И миром управляет не мысль, но дух?»

Это означало, что жизнь имеет право быть неразумной и двигаться лишь прихотью неразмышляющего духа. Но если так, цена ошибки во всех его рассудочных оценках становилась немыслимо высокой.

Священник пробормотал что-то невнятное – не на русском, не на китайском – и вдруг притронулся к нему ладонью. Там, где сердце. И вот тогда Кан Ся проняло, и на миг – не более, на какую-то ничтожную долю секунды он позволил себе поверить, что Дух – пусть и почти безумный в своем своеволии, но от этого ничуть не менее могущественный – возможен.

«Великое Небо! – охнул он. – А что же мне тогда делать?» И сразу же вспомнил Золотого Дракона.

До особого распоряжения Семенова поставили помогать разбирать донесения, и он был совершенно потрясен масштабами происходящего.

Генерал-губернатора держали в курсе всех событий. Уже 23 июня из десятков мест ему доложили о том, что армия присоединилась к действиям бунтарей-ихэтуаней; 25-го известили о высадке небольшого японского десанта в Инкоу, а уж о ходе эвакуации работников КВЖД в Порт-Артур и Харбин, а оттуда – в Японию, Владивосток и Хабаровск генерала извещали каждый час.

«Ваше превосходительство, – докладывали ему с западной ветки, – обоз 4-го участка со станции Хинган, инженер Н. П. Бочаров, в составе 865 подвод, в том числе 56 подвод с серебром, 3 тысячи служащих с семьями и сопровождение Охранной стражи успешно эвакуированы. Потери: разграблен казенный обоз с мукой, убиты 11 конюхов и повариха».

«Поход Стесселя напоминает собою поход Аттилы, – читал Семенов приостановленное военной цензурой письмо лейтенанта Вырубова из Тяньцзиня, – на пути все истребляется начисто, что остается, вырезают японцы. Как это ни печально, но опыт первых дней войны показал, что иначе невозможно: пробовали щадить и получали в тыл залпы. Вообще китайцы ведут себя не как люди, а как звери и не обладают никакими нравственными качествами».

Таких документов были десятки и десятки, и Семенов быстро и аккуратно разбирал их, формировал по разделам и подавал начальнику канцелярии на ознакомление или на подпись Гродекову, а затем что-то подшивал, а что-то передавал для исполнения в соответствующие делопроизводства.

А потом его снова отправили к Гродекову.

Когда Семенов зашел в кабинет, генерал-губернатор диктовал секретарю шифрограмму:

– Верное обеспечение нашего положения в Маньчжурии может быть достигнуто только немедленным движением отряда наших войск в Маньчжурию для прочного занятия Харбина и вообще среднего течения Сунгари…

– Ваше превос…

– Тише-тише, поручик. Садитесь… – хмуро указал рукой на стул генерал, жестом отправил секретаря прочь и пододвинул через стол папку. – Ознакомьтесь.

Семенов открыл папку и быстро и внимательно просмотрел короткий текст: «По сведениям из китайских деревень Зазейского района, маньчжуры в возрасте от 16 до 40 лет собираются в Айгун на службу».

– Ознакомились?

– Так точно, ваше превосходительство, – кивнул Семенов.

– Поедете на место и разберетесь. Результаты доложить.

Семенов встал и щелкнул каблуками.

– И еще… – остановил его Гродеков. – Когда выполните, оставайтесь на месте, в Благовещенске, и ждите дальнейших указаний. Вам понятно?

В груди у Семенова ухнуло – в Благовещенске что-то определенно назревало.

– Так точно, ваше превосходительство! – вытянулся он.