Толмач - Кортес Родриго - Страница 66

Китаец поискал глазами, обнаружил Гирса и натужно улыбнулся.

– Подарки Ее Величества привез, ваше превосходительство!

– Чего-о? Какие подарки? – озадаченно спросил Гирс и повернулся к Евреинову. – Вы что-нибудь понимаете?

Тот недоуменно пожал плечами.

– Может, военная хитрость, Михаил Николаевич? Откроем, а нас перестреляют…

Гирс хмыкнул и стремительно съехал с баррикады. Прошел к посту и лично отодвинул засов.

– Что за подарки? Я что-то ничего не понимаю.

– Арбузы, ваше превосходительство, – улыбнулся китаец. – Их Величество Лучезарная и Милостивая Цыси послала русским братьям арбузы…

Гирс сглотнул. Когда продукты стали кончаться, они сделали несколько успешных вылазок за провизией, однако с едой было неважно, и если бы не Бектемиров… Несколько дней кряду матрос-татарин доказывал остальным, что мясо лошадей и мулов абсолютно съедобно, а потом просто махнул рукой на упрямцев да сам же все и приготовил!

Гирс, пожалуй, на всю жизнь запомнит, как впервые попробовал кобылятину. Сначала он съел рис, потом подобрал куском лепешки соус, добавленный вопреки яростному сопротивлению Бектемирова, почему-то свято убежденного, что конине соус не нужен, и уж затем осторожно… одними зубами… взял кусок мяса. Изо всех сил стараясь не прикоснуться к нему языком, глотнул… и понял, что вкус – просто сказочный!

Пожалуй, именно в это мгновение Гирс целиком осознал, как же устал он от несвежей ветчины, которую осажденные уже начали варить в шампанском – лишь бы не так воняла. А что до конины… так она оказалась не только вкусным, но и на удивление полезным продуктом. В миссии мгновенно прекратились желудочные расстройства, и даже по ошибке принявший немыслимую дозу стрихнина матросик, почуяв запах конского бульона, начал проявлять интерес к жизни, а затем – совершенно неожиданно для доктора Корсакова и вопреки всем медицинским справочникам – вдруг стал поправляться.

– Арбузы, говоришь, – вернулся в настоящее Гирс, – ну что ж, проходите.

Добрый час посланник императрицы интересовался настроением и здоровьем членов миссии, несколько раз фальшиво заверил, что императрица и понятия не имела, что послы испытывают хоть какие-нибудь бытовые неудобства, и в конце концов сказал главное:

– Ее Величество объявила перемирие и предлагает и вам последовать ее примеру.

– Что – и посыльных из Пекина выпускать будут? – мгновенно сориентировался Гирс.

Явно подготовленный к этому вопросу заранее китаец сразу же кивнул:

– Конечно, ваше превосходительство…

Гирс задумался. Связь с эскадрами была главной головной болью посольства. Ихэтуани расставили у городских ворот стражу, которая немедленно убивала всех до единого посыльных. Дошло до того, что главный финансист миссии Покотилов выделил 14 тысяч рублей серебром тому, кто сумеет отвезти письмо в эскадру и вернуться с ответом. И охотники нашлись, а вот не вернулся ни один. Теперь посыльных как бы обещали пропускать.

«Что-то здесь не так… – подумал Гирс. – Хитрит императрица, ох хитрит!»

И только на следующий день, когда тщательно проверенные врачом миссии на собаке арбузы были аккуратно разрезаны, поровну разделены между всеми защитниками миссии и стремительно съедены, Гирс узнал главную, принесенную чудом прорвавшимся японским посыльным новость и понял, отчего так покладиста императрица: союзный отряд взломал оборону у Лу-Тайского канала и теперь стремительно приближался к Пекину!

Первыми нанесли удар по Китаю забайкальские казаки, в течение суток безо всякого приказа вырезавшие все китайские пограничные посты за Аргунем. Затем 1 июля 1900 года русские войска вошли в Китай еще с двух направлений – от Хабаровска на Сунгари и от Владивостока на Муданьцзян. И в тот же день война докатилась и до Благовещенска.

Первыми начали китайцы. В 10 утра они вероломно обстреляли пароход «Михаил», тащивший за собой в Благовещенск пять барж с артиллерийским грузом. Начальник охраны груза штабс-капитан Кривцов отправился в Айгунь для переговоров, но был арестован и отправлен обратно на левый берег.

В полдень к «Михаилу» подошел пароход «Селенга», и русские пароходы с боем, но прорвались в Благовещенск. И тем же вечером из Благовещенска в сторону Айгуня был отправлен отряд, вскоре поддержанный десантом с обоих пароходов.

Памятуя о задании, поручик Семенов добрался до прибывшего с войсками военного губернатора Амурской области Грибского и был к участию в операции допущен. Но вот высадиться на правый берег ему долго не удавалось. Поначалу артиллерия обеих сторон вела долгую и малоэффективную дуэль, затем китайцы с тем же мизерным эффектом начали обстреливать Благовещенск. Дело затягивалось. И вот тогда Семенов снова отправился к Грибскому.

– Ваше превосходительство, мне нужно на тот берег.

– Зачем? – поднял брови военный губернатор.

– Боюсь, пока мы здесь на полпути в Маньчжурию торчим, китайцы могут архивы из Айгуня вывезти.

Грибский нахмурился и кивнул:

– Могут.

– Дозвольте мне с малым отрядом на тот берег тайно высадиться, – попросил Семенов. – Я в тамошних местах бывал, местность знаю, и если китайцы что повезут, по меньшей мере буду знать куда.

– Как хотите, поручик. Все полномочия у вас есть, – развел руками губернатор, – и людей я вам дам. Но учтите, если ваш отряд перестреляют, гибель подчиненных будет лишь на вашей совести.

Семенов невесело улыбнулся. Это он и сам понимал.

Лодочника Бао обстреляли, едва он вернулся с правой стороны и принялся привязывать лодку. Бао бросил веревку, метнулся в кусты шиповника, на четвереньках продрался через высохшие колючие заросли и, понимая, что на берегу его все равно поймают, тихо-тихо вошел в воду. Преодолевая озноб, нырнул, ушел поглубже и, спугнув стаю мелких рыбешек, поплыл вниз по течению.

Вчера Зиновий Феофанович предупредил его в самый последний раз. Однако из-за начавшейся артиллерийской дуэли флота с Айгунем и работа таможни и погранслужбы намертво встала, и рвущиеся домой китайцы стали давать за перевоз так много, что Бао не выдержал.

За четверо суток он заработал столько же, сколько за весь минувший год. Серебро, опий, краденное с приисков золото – соотечественники отдавали все, лишь бы оказаться там, где нет и не может быть пьяных от ханшина и вседозволенности призывников. Даже Цзинь, увидев, сколько он принес в первые же сутки перестрелок, потрясенно прикрыла рот рукой и сама вызвалась подменять его по ночам, пока их «маленький император» пятилетний Ван спит.

– И ты хоть немного отоспишься, – сказала она. – Нельзя столько работать, даже если ты – китаец.

Так и пошло: от полуночи до рассвета караваном из связанных вместе лодок управляла Цзинь, а с утра и до заката – Бао.

Бао вынырнул из холодной воды, секунду прислушивался, понял, что этот странный звук над рекой – треск прорубаемых топором днищ его лодок, набрал воздуха и снова ушел под воду.

А вчера они впервые поссорились, едва Бао подсчитал ночную выручку.

– Почему так мало?

– Нельзя столько с людей брать, Бао, – покачала Цзинь головой. – Ты же не таможенник, чтобы голыми их на тот берег отправлять!

Бао вынырнул и, отплевываясь, поплыл к берегу. «Надо уходить… – внезапно понял он, – Зиновий мне теперь жизни не даст…»

Едва «отряд» Семенова – он сам, Курбан и четыре казака – осмотрелся на правом берегу, стало предельно ясно, что это – ненужная, изначально бессмысленная авантюра.

– Нельзя нам к дороге выходить, Иван Алексеевич, – проронил один из казаков, – нам вообще отсюда трогаться нельзя.

Семенов проводил взглядом мчащийся на подмогу айгуньцам конный китайский отряд и снова спрятался в ивняке.

– Твоя правда: их тут как блох.

– Мне можно, – внезапно подал голос Курбан. – Я местный и на китайском знаю.

Казаки переглянулись, а Семенов заинтересованно хмыкнул и вытащил карту.