Драматические произведения. Мемуары - де Бомарше Пьер-Огюстен Карон - Страница 96

Уважающий вас и т. д.

Подпись: Карон де Бомарше».

Переписывая это сейчас, я принужден сдерживать себя, гнев до сих пор душит меня, я покрываюсь крупными каплями пота, и это здесь, в холодном краю, 6 января.

Наконец на следующий день г-н Серван присылает мне ответ, впервые написанный его собственной рукой:

«Вторник, 5 июня.

Не знаю, сударь, в котором часу г-н Дюмурье будет свободен, чтобы Вас принять; но повторяю, как только Вы окажетесь у него и он меня об этом уведомит, я поспешу прийти: либо утром до трех часов, либо вечером с семи до девяти часов.

Я буду весьма раздосадован, если у Вас будут неприятности из-за ружей, задержанных в Тервере по приказу императора.

Военный министр.

Подпись: Жозеф Серван».

Следовательно, о Лекуантр! Это оружие задерживалось в Тервере не по вине обанкротившегося торговца подержанным товаром и не по моей недобросовестности? И ни Провен, упоминаемый вами, ни какое-либо иное частное лицо не могло подразумеваться г-ном Серваном, когда он говорил о приказе императора, задерживающем наше оружие. Какими же дьявольскими памятными записками вы руководствовались, когда заклеймили меня?

— Ну вот, — сказал я, читая записку г-на Сервана, — первые пристойные слова, которые я получил по поводу этого странного дела, с тех пор как г-н Серван занял пост министра! Нет сомнений, что раньше он уступал постороннему нажиму.

Поскольку он соглашается переговорить со мной и своим коллегой Дюмурье, не требуя присутствия некоего другого министра, я начинаю думать, что его можно будет убедить.

Однако это совещание, о котором я настойчиво просил с 4-го числа, состоялось лишь 8-го, в девять вечера, и у г-на Сервана четыре дня было потеряно. Я повторил дело ab ovo; [80]возможно, потому, что я говорил о нем с горечью, с жаром по отношению к отчизне, я обрел то, что можно было бы назвать вдохновением момента; бесспорно одно, министры, тронутые всеми выпавшими на мою долю мытарствами, согласились на том, что Дюмурье напишет господам Огеру и Гранду, амстердамским банкирам, чтобы они, законно или нет это требование залога, внесли его за меня голландскому правительству; правда, в размере не трехкратной стоимости груза, как требовали голландцы, но однократной; что хотя и было столь же несправедливо, но тем не менее необходимо.

Пока г-н Дюмурье все это записывал, я сказал: « Однократнаяили трехкратная стоимость — это дела не меняет, поскольку в конечном итоге, когда будет возвращена залоговая расписка с пометкой о выгрузке, расход сведется к сумме банковского комиссионного сбора, а ружья будут уже на месте».

Господин Серван согласился выдать мне сверх полученных мною пятисот тысяч франков ассигнациями еще сто пятьдесят тысяч ливровпод обеспечение моих двухсот пятидесяти тысяч, хранившихся в качестве залога в его ведомстве.

Ибо некий министр тогда еще не говорил, что семьсот пятьдесят тысяч ливров в девятипроцентных государственных контрактахне являются достаточным обеспечением для получения пятисот тысяч франков ассигнациями, не дающих никаких процентов и теряющих пятьдесят процентов стоимости при обмене за границей.Но мы еще к этому вернемся, дело того стоит.

Господин Серван также все записал, а я сказал ему:

— Располагая этим воспомоществованием, я, если понадобятся еще три-четыре тысячи луидоров, чтобы устранить в Голландии все прочие препятствия, пожертвую ими от чистого сердца.

И мы расстались, весьма довольные друг другом.

Но 12 июня, то есть четыре дня спустя, не получая ни от одного из них известий, я написал (очень рассерженный) следующее письмо г-ну Сервану, министру:

«12 июня 1792 года.

Сударь!

На последнем совещании, когда Вы и г-н Дюмурье любезно согласились обсудить средства, с помощью которых можно высвободить наши шестьдесят тысяч ружей из Голландии, я имел честь повторить Вам, что сумма, необходимая, чтобы привлечь на нашу сторону окружение высокого сената этой страны, может достигнуть трех-четырех тысяч луидоров и что без этой суммы я обойтись не могу.

Готовый принести делу эту немалую жертву, я вновь просил Вас авансировать мне сумму, достаточную для обмена на сто тысяч ливров в голландских флоринах, под обеспечение денежными бумагами на двести пятьдесят тысяч франков, которые были оставлены мною Вам в залог в превышение шестисот тысяч ливров, предусмотренных нашим соглашением в качестве обеспечения аванса, выданного мне г-ном де Гравом, потому только, что у нас была дружеская договоренность о беспрепятственной выдаче мне дополнительных средств, буде они мне понадобятся (тогда я этого не предполагал). Вы сказали мне, сударь, что, посоветовавшись (о формальной стороне), Вы не замедлите сообщить мне Ваш ответ. Удобно ли Вам, чтобы я за ним явился, или Вы его мне передадите? Успех самых серьезных дел, что бы там ни происходило в стране, зависит от подобных мелочей; и Вы сами видите, что — как бы одно ни противоречило другому — в тот самый момент, когда издаются декреты против взяточников, другим декретом г-ну Дюмурье ассигнуется шесть миллионов на осуществление подкупа в другом месте!

Не вынуждайте меня, прошу Вас, приносить гигантские жертвы, изыскивая возможность раздобыть где-то деньги, в то время как мои находятся у Вас. Каково бы ни было, однако, Ваше решение по этому поводу, прошу Вас, главное, не заставляйте меня ждать. Необходимо все пустить в ход одновременно: демарши нашего посланника в Гааге перед тамошним правительством, внесение залога и подкуп влиятельных лиц; дела делаются именно так, а наше слишком застоялось!

Остаюсь с уважением к Вам, сударь,

преданный Вам и т. д.

Подпись: Карон де Бомарше»

Как видите, Лекуантр, я не брезговал ничем. Если бы это делалось ради государственной измены, мне следовало бы отрубить голову, но я вижу, мои читатели восклицают: «Предатели говорят в ином тоне!»О мои читатели, наберитесь терпения: вам его понадобится слишком много, когда вы узнаете, что́ пришлось мне выстрадать! Ибо вы содрогнетесь от страха — не за меня, но за себя самих!

В тот же день, 12 июня, я получил следующую вежливую записку, начертанную рукой г-на Сервана:

«Жозеф Серван просит г-на де Бомарше соблаговолить связаться с г-ном Пашем, занимающим ныне пост г-на Го: он будет введен в курс дела, перед тем как г-н Бомарше его увидит.

12 июня».

«Наконец-то, — подумал я, — слава богу! Пришел конец моим бедам! Г-н Дюмурье, безусловно, написал господам Огеру и Гранду; я получу пятьдесят тысяч экю, из которых сто тысяч франков пошлю Лаогуна случай каких-либо затруднений, ружья прибудут, г-н Шабо увидит их, и народ, проклинавший меня, меня благословит!» Я радовался, как дитя.

В тот же вечер я написал в Голландию, чтобы утешить друзей и поделиться с ними своей радостью.

На следующее утро, 13 июня, я отправился в военное министерство переговорить с г-ном Пашем и получить от него такое же распоряжение, какие получал раньше от г-на Го.

Я захожу в его кабинет; ввожу его, как мне представляется, в курс принятых решений; он холодно меня выслушивает и говорит:

— Я не господин Паш; я временно исполняю его обязанности; ваше дело не может быть завершено: господин Серван сегодня утром покинул министерство; мне неизвестно, где ваши бумаги, я это выясню.

Точно громом пораженный, я поднимаюсь в артиллерийское управление; мне говорят, что г-н Серван забрал все бумаги с собой и что моих бумаг не нашли.

Отправляюсь в министерство иностранных дел; министра Дюмурье и след простыл, он временнопринял на себя военное министерство. Возвращаюсь домой, чтобы написать ему; я полагаю, что мне достаточно будет получить у нотариуса военного ведомства копию выписки из акта о внесении мною залога в размере семисот пятидесяти тысяч франков; чтобы доказать г-ну Дюмурье, что в этом ведомстве действительно есть двести пятьдесят тысяч франков, принадлежащих мне, под обеспечение которых, как ему хорошо известно, г-н Серван обязался в его присутствии выдать мне дополнительную сумму в размере пятидесяти тысяч экю.