Драматические произведения. Мемуары - де Бомарше Пьер-Огюстен Карон - Страница 95

Сегодня, 30 мая, истекает срок добровольно взятого мною на себя обязательства поставить Франции в Гавре шестьдесят тысяч ружей, купленных мною для нее, оплаченных золотом, обмен которого на ассигнацииделает эту операцию убыточной, если рассматривать ее под углом зрения коммерции.

Кроме того, вот уже три с половиной месяца два корабля стоят у причала в ожидании погрузки, как только будут устранены препятствия.

Я уже предлагал (и именно Вам, сударь, я сделал это предложение)потратить еще до ста тысяч франков, чтобы, не прибегая к политическому нажиму, попытаться устранить эти препятствия, внеся денежный залог, необходимость в котором обусловлена войной; мне, однако, никакими логическими доводами не удалось убедить Ваше министерство в целесообразности этого и отсутствии риска.

Я, таким образом, принес уже все жертвы и не могу больше ничего сделать.Вынужденный обелить себя от возведенного на меня чудовищного обвинения в том, что я сам создаю препятствия, делая, как утверждают, вид, будто бьюсь здесь, а в действительности предав родину и поставив противнику оружие, в котором так нуждается Франция, — я должен буду в ближайшее время обнародовать все, что я сделал, что я сказал, сколько денег авансировал на покупку этого оружия, так и не получив — увы! — ни от кого поддержки, о которой просил повсюду, хотя ее легко было мне оказать.

Оскорбленный недоброжелательством одних (г-н Клавьер), обескураженный бездействием других (г-н Дюмурье); совершенно упав духом от того, что Вы с отвращением отказались принять какое-либо участие в деле, начатом и оформленном Вашим предшественником (вот в чем секрет), точно речь шла о разбое или мелком барышничестве, я обязан, сударь, отчаявшись добиться толка у Вас и министра иностранных дел, во всеуслышанье оправдать мои намерения и действия. Пусть нация судит, кто перед ней виновен. (Время пришло, я это делаю.)

Нет, невозможно поверить, что к делу столь важному министерство отнеслось с таким небрежением и легкомыслием!После свидания с Вами я вновь говорил с Вашим коллегой Дюмурье, который, как мне показалось, проникся наконец пониманием, насколько чревато неприятностями оглашение оправдательного документа, касающегося этих странных трудностей, и которому я неопровержимо доказал, что мало-мальски сведущим министрам легко найти выход из столь ничтожных затруднений.

Но как бы ни был он одушевлен добрыми намерениями, действовать он может лишь с Вашего согласия; именно с Вами я вел переговоры об этом деле, поскольку военный министр Вы. В милостях, дарованных Вашим предшественником, Вы вправе отказать, коли не находите их справедливыми, но должны ли страдать от смены министров государственные дела, если только не доказано, что имела место интрига или нанесение ущерба? Когда это дело разъяснится, я, возможно, и понесу убытки как негоциант, но как гражданин и патриот буду вознесен на недосягаемую высоту.

Во избежание неприятностей, которым так легко помешать, я умоляю Вас назначить мне встречу в присутствии г-на Дюмурье. Дело, не сдвигающееся с места в течение полугода из-за недоброжелательства, может быть разрешено в полминуты.

Повсюду слышатся яростные крики, требующие оружия. Судите сами, сударь, во что они превратятся,когда станет известно, сколь ничтожно препятствие, лишающее нас шестидесяти тысяч ружей, на получение которых не понадобилось бы и десяти дней.Все мои друзья, тревожась за меня, настаивают, чтобы я обелил себя, возложив вину на кого следует, но я хочу принести пользу, а в тот день, когда я заговорю, это станет невозможно.

Поэтому я прошу Вас во имя отчизны, во имя подлинных интересов родины и опасностей, коими грозит ей это бездействие, преодолеть Ваше отвращение и назначить мне встречу, договорившись предварительно с г-ном Дюмурье.

Примите заверения в совершенном почтении, коего Вы достойны.

Подпись: Карон де Бомарше».

В течение трех дней я жду ответа. 2 июня получаю от г-на Сервана следующее письмо (почерк секретарский):

«Париж, 2 июля 1792, 4-го года Свободы.

Вы понимаете, сударь, что, поскольку Ваше дело подверглось зрелому рассмотрению в Королевском совете,как я Вас уже предуведомил(предуведомил?? О чем? Очевидно, о том, что оно будет рассмотрено), я лишен возможности что-либо изменить.Вы просите, чтобы я переговорил с Вами в присутствии г-на Дюмурье на эту тему; я охотно приду на встречу, которую этот министр соблаговолит Вам назначить.

Военный министр.

Подпись: Серван».

Что хотел этим сказать г-н Серван? Хотел ли он дать мне понять словами «Королевский совет», что король личновоспротивился принятию мер, могущих ускорить доставку оружия? Мной овладели новые тревоги. У меня помутился рассудок, и я отослал курьера в Голландию, написав моему другу, что недоброжелательство достигло предела, и я жду от него совета, каким образом попытаться все же доставить наши ружья, пусть он проконсультируется с послом, не стоит ли прибегнуть к фиктивной продаже оружия голландским негоциантам или отправить его в Сан-Доминго,чтобы найти ему соответствующее применение, когда настанут лучшие времена. По письму было видно, в каком я бедственном положении; мой друг пришел от него в ужас.

Я старался взять себя в руки, когда 4 июня, в довершение несчастий, Франсуа Шабо [79], не знаю уж по чьему наущению, решил донести на меня Национальному собранию, как на человека, который прячет в подвалах своего дома шестьдесят тысяч ружей, полученных из Брабанта, о чем, — сказал он, — отлично осведомлен муниципалитет.«Неужто все силы ада спущены с цепи против этих несчастных ружей? — подумал я. — Была ли когда-нибудь видана подобная глупость и подлость! А ведь меня могут растерзать!»

Я тут же хватаю перо и пишу г-ну Сервану. Вот копия моего письма:

«Париж, понедельник вечером, 4 июня 1792 года.

Сударь!

Имею честь предуведомить Вас, что на меня только что донесли, наконец, Национальному собранию, как на человека, доставившего в Париж из Брабанта шестьдесят тысяч ружей, которые я, как говорят, прячу в подозрительном месте.

Надеюсь, Вы понимаете, сударь, что подобное обвинение, превращающее меня в члена австрийского комитета, задевает короля, подозреваемого в том, что он является главой этого комитета, и, следственно, Вам, не более, чем мне, следует попустительствовать распространению слухов такого рода?

После всех моих стараний добиться, как от Вас, так и от других министров, помощи в деле снабжения моей родины оружием, стараний, оказавшихся тщетными, и, добавлю с горечью, после того, как я натолкнулся на невероятное равнодушие нынешнего министра, пренебрегшего моими патриотическими усилиями, я был бы обязан перед королем и перед самим собой во всеуслышанье обелить себя, если бы мой патриотизм все еще не сдерживал меня, поскольку с момента, когда я предам дело гласности, ворота Франции окажутся закрытыми для этого оружия.

Только эта мысль одерживает пока верх над мыслями о моей личной безопасности, которой угрожает народное волнение, заметное вокруг моего дома.Однако, сударь, такое положение не может продолжаться сутки; и от Вас, как от министра, я жду ответа, как я должен поступить в связи с этим обвинением (Шабо).Прошу Вас еще раз, сударь, назначьте мне на сегодня встречу вместе с г-ном Дюмурье, если он еще министр. Вы слишком умны, чтобы не предвидеть последствий задержки.

Мой слуга получил приказ ждать письменного ответа, который Вам угодно будет ему вручить. Есть некая доблесть, сударь, в том, как я себя веду, несмотря на ужас всего моего семейства;но общественное благо превыше всего.