Девятиэтажка 5 (СИ) - Ветров Клим - Страница 15

Он тогда уже даже не боялся, из всех человеческих чувств испытывая только усталость. Ему казалось что она настолько прижала его, задавила, что даже умирать было как-то лень.

Но повезло.

Максимов сумел убедить кагана и его деда в том, что запасы пороха и ракет у них безграничны, и стороны нашли компромисс. Не сразу и не идеальный, но всё же нашли.

Переговоры длились несколько дней, пройдя под принимаемым обеими сторонами лозунгом: «Обещать — не значит жениться».

Первым камнем преткновения стала плата. Старик требовал заплатить за каждого убитого, объявив это своеобразной вирой. Генерал наотрез отказался, предложив другую формулу: не «плата за убитых», а «дар в честь заключения мирного договора». Старик, подумав, согласился. Сумму назвали приличную, но вполне вменяемую. Причем основное договорились выдать «чудесами».

Потом встал вопрос о заложниках.

Старик хотел оставить в Новороссийске несколько отпрысков знатных кланов. Генерал возражать не стал — лишь уточнил формулировку. Для степняков они останутся в крепости «для обучения», для славян — заложники, гаранты мира. По сути, одно и то же, но для чужих ушей звучало по-разному. Так и записали. Сергей тогда подумал что может быть именно они станут тем мостиком, что когда-нибудь соединит эти два мира. Хотя в тот момент в такое верилось с трудом.

Третьим пунктом разграничили зоны.

Степь ушла орде. Море и побережье девятиэтажникам и их союзникам. Орда не нападает на порты, рыбацкие посёлки и торговые корабли. Новороссийск не претендует на кочевья и не вмешивается в дела родов, нейтральная полоса шириной в дневной переход остаётся незаселённой. Просто и понятно. Это давало старику свободу для похода на Европу, а девятиэтажникам — безопасные коммуникации. По крайней мере, на бумаге.

Затем составили торговый договор.

Орда получала право торговать в Новороссийске и всех союзных ему городах. Девятиэтажники же получали право проводить караваны через степь за фиксированную пошлину.

Следом обговорили военный союз.

Если на Новороссийск нападёт третья сила — Византия, болгары, норманны, кто угодно, — стороны выступают совместно. Добыча делится заранее оговорёнными долями.

Срок перемирия поставили три года.

По истечении — или продлевают, или расходятся. Это давало обеим сторонам время восстановить силы и подготовиться либо к новой войне, либо к долгому миру. Максимов считал, что трёх лет хватит, чтобы стать настолько сильными, что орда и думать забудет о новом походе.

И, наконец, показательный жест.

Чтобы орда ушла не «побеждённой», а «удовлетворённой», генерал устроил торжественное прощание, растянувшееся до темноты.

Расположились возле свежих курганов. Выкатили бочки, накрыли длинные столы, стали пировать. Со стороны это походило на огромный цыганский табор, только на свой, степной манер.

За центральным столом — а он был обычный, не дастархан, — собрались самые важные ордынцы.

Сергей даже не подозревал, как много у них ханов. Их было десятка два, если не больше. Они сидели важно, чувствуя себя так вольготно, словно каждый из них решал жить этому миру или умереть. Все они были дорогих халатах, с украшенными серебром поясами, в расшитой золотом коже, со сверкающие каменьями рукоятями сабель. И глаза у всех не то что умные, но какие-то пронзительно цепкие.

Двое примечали особо.

Один был старик с совсем не восточным лицом. Седой, с редкой бородой и по-птичьи длинными пальцами. Он почти не ел, и постоянно щурился, разглядывая девятиэтажку так, будто прикидывал, как к ней все-таки подступиться.

Второй был молод и широкоплеч, полностью лысый, с покрытыми шрамами лицом. Он постоянно пялился на Сергея, даже когда подносил ко рту чашу, смотрел поверх неё, словно боялся что Сергей сбежит.

Кроме ханов-мужчин, за столом была и женщина.

Ещё не старая, с гордой осанкой и совершенно отсутствующим видом. Вдова погибшего у стен девятиэтажки хана. По степным обычаям, после смерти мужа она взяла власть в его роде, и, судя по тому, как почтительно ей подносили блюда, власть эту держала крепко. Говорила она мало, в основном слушала, а когда подняла чашу и все же сказала тост на своем языке, за столом стало тише.

Потом устроили скачки.

Вот тут орда показала себя. Они вывели не привычных мелких лошадок, а породистых скакунов — высоких, с длинными шеями, с блестящей шерстью, какой позавидовали бы самые богатые заводчики двадцать первого века. И наездники на этих конях сидели как влитые, сливались с конём будто одно целое. Пыль, крики, свист. Степняки ревели от восторга, когда их всадники приходили первыми.

И, надо признать, в этом им действительно не было равных.

После были схватки.

Борцы сходились без оружия, и расходились с переменным успехом. То заканчивая схватку в один бросок, то долго валяя друг друга по земле. Для Сергей это не было зрелищем, — что интересного смотреть на пыхтящих в пыли? Но местным нравилось, они постоянно орали, подбадривая противные стороны.

Дальше пошли соревнования лучников. Били по мишеням, отправляя в них стрелы и с места, и на скаку. Потом пошли соревноваться в кидании копья, сопровождая попытки все тем же ором.

Но самым ярким стал бой Артёма.

Против него вышел лучший ножевик орды. Сухой, жилистый, со смуглой, почти бронзовой кожей и абсолютно ничего не выражавшим лицом. Двигался он так, будто кость была не в счёт, а ножи в его руках буквально жили — то исчезали, то неожиданно появлялись вновь.

Артём же удивил татуировками, заставив толпу сначала замереть, а потом загудеть от переполнения эмоциями.

Сошлись.

Первый выпад ножевика был настолько быстр, что схватка едва не закончилась. За долю мгновения до поражения Артём всё же ушёл влево. Второй удар прошел снизу, по дуге. Артём уже собрался, встретил, отбил, и они закружили по кругу, не разрывая дистанции.

Противник оказался очень хорош. Лучший, пожалуй, из всех, кого Сергей видел. Он не суетился, не тратил силы, бил наверняка, и каждый его выпад заставлял Артёма уходить всё дальше, а в какой-то неуловимый момент на его левом предплечье вспухла первая рана, а по руке потекла кровь.

Артём сменил стойку, и тут его татуировки будто ожили. Змеи на руках заиграли мышцами, вертолёт на груди вздыбился. Ножевик не ожидал такого, и заворожённый этой пляской, замешкался на долю секунды. Чего Артёму с лихвой хватило. Он ушёл с линии, подсел, поймал руку с ножом и коротко, без замаха, ударил локтем в висок.

Противник упал, как подкошенный.

Тишина взорвалась рёвом. Степняки орали, свистели, топали. Девятиэтажники били себя по коленям. Артём стоял, тяжело дыша, и смотрел на поверженного. Потом наклонился, поднял выпавший у противника нож, и вложил ему в руку. Это оценили все, даже ханы.

После устроили концерт.

Оркестр и хор исполняли разное. Сначала что-то из тех песен, что знали все. Потом зазвучали военные. С первыми нотами которых старик изменился.

Он сидел, не дыша.

А когда хор запел на казахском, он совсем сломался.

Сергей не знал этой песни, но слышал, как она шла — протяжно, горько. И старик, этот железный танкист, прошедший всё на свете и даже больше, пустил слезу.

Всего одну, почти незаметную. Она медленно скатилась по морщинистой щеке и упала на колено.

Кроме Сергея ее никто не увидел, было темно, да и зрители смотрели на поющих. Сергей же понял что этот человек отнюдь не чудовище. Но это уже не имело значения. Пиру суждено было закончиться, а миру — снова стать хрупким.

Перед тем как уйти, орда стояла перед девятиэтажкой ещё три дня.

Сергей не знал всего, что происходило в эти дни, но встретил старика в квартире генерала. Сунувшись туда по какому-то поводу, он застал его с Максимовым на кухне.

На столе стоял графин с мутноватой жидкостью. Пара гранёных стаканов, нехитрая закуска: варёная картошка, солёные огурцы, квашеная капуста, толстые ломти сала, какое-то мясо. Всё по-простому, без изысков.