День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 25

Я выхожу вместе с ним в коридор в одних трусах. Майки на мне нет.

В конце коридора замечаю скучающего милиционера, видимо, он тут для усмирения буйных.

Ещё раз прошу санитара:

— А можно меня в палату, где художник Анатолий лежал?

— У нас одна палата — единственная.

— Извини, братан, а ты его нашёл? Ну… мёртвым?

— Допустим, а что?

— А как он умер?

Анатолий, хоть и был алкашом, но в нём чувствовалась ещё жизненная сила, когда я его видел в последний раз.

Говорят, они очень живучие и организм борется до последнего.

— Просто взял и умер.

— Просто?

— Я не патологоанатом, отстань.

Чуть подумав, он добавляет:

— Это правда, что ты троих чуваков с мачете в пивной раскидал?

— Не троих, а двоих, и не с мачете, а с шилом и ножиком. Правда.

Санитар кивает головой.

— Тогда я тебе не советую об этом здесь болтать, люди тут разные бывают. Понял?

Я киваю.

Он останавливается у железной двери с решёткой вместо окна.

— Душ я тебе не предлагаю, вижу, и так чистый, да и тебе там не понравится. Поссать, посрать надо? В «номере» нельзя, обоссышь, испачкаешь, будешь мыть голыми руками. Понятно?

Я машу головой. Понятно. Почти как в тюрьме.

— Тогда давай, проходи, чувствуй себя как дома.

— Но не забывай, что ты в гостях, — добавляет зевающий мент, прикрывая рот рукой.

— Спасибо.

Я вхожу в «комнату отдыха». С потолка висит одинокий провод, который заканчивается чёрным патроном с тусклой лампочкой.

Стены всё так же покрашены масляной краской до половины, но на этот раз в бледно-салатовый.

Видно, что её сильно разбавляли при покраске, облезлой в местах, где её часто трогали плечами.

В помещении десять коек, больше похожих на деревянные нары — грубые, тяжёлые, две из них заняты.

К моему удивлению, все свободные застелены.

Чистые простыни, аккуратно заправленные, поверх — серые шерстяные армейские одеяла с двумя полосками.

Я останавливаюсь. Голос санитара с наигранной вежливостью предлагает:

— Номер люкс, выбирай любую свободную, всё как говорится — для трудового народа. Соблюдать порядок, не плевать, не блевать, имущество не портить. Туалет строго раз в три часа по требованию. Если надо — стучи, выведем.

И закрывает дверь на замок.

Присутствующие не обращают на меня внимания.

Один лежит на третьей койке слева — высокий, тощий, лет под пятьдесят, с синим фонарём под разбитым веком. Второй сидит на соседней, держит голову обеими руками.

Я прохожу. Он поднимает взгляд, когда я сажусь, молча кивает:

— Закурить есть?

Не дождавшись ответа, смотрит на мои пустые руки.

— Курить охота…

Тот, что с фонарём, извлекает из носка плоскую пачку бумажных импортных спичек с изображением девицы на мотоцикле.

— Если что, у меня одна спичка есть.

Он с надеждой смотрит на меня.

— Простите, ребята, не курю.

А потом снова обхватывает голову руками, смотрит в пол и самокритично произносит:

— Кх, мля… Докатился же я.

Потом встаёт, направляется к двери:

— Начальник! Ты мне хоть таблетку от головы дай!

Слышу из коридора отдалённый голос мента:

— Не положено! Я тебе тут не аптека. Иди, спать. Будешь бузить, мы тебя в смирительную рубашку оденем, и галоперидолу вколем. Хочешь?

— Нет. И на добром слове спасибо.

Я выбираю дальнюю кровать у окна, ложусь поверх одеяла и начинаю разглядывать потолок.

Первый, с фонарём, что-то монотонно бубнит про жену-суку, с которой нужно было развестись в первый же день.

Мало того что она загрузила его своей грёбаной перестановкой мебели и поклейкой обоев, так ещё и не выпить по-человечески не может, хотя имеет право.

Всё под её контролем: ключ от бара у неё, деньги с зарплаты все до копейки он отдаёт ей, туда не ходи, сюда не ходи!

А тратит только на себя. Посуда — хрусталь, как у Людки. А ему этот хрусталь на хер не упёрся! Он может и из алюминиевой кружки попить. Он не гордый.

Остонадоела!

Как не попросишь денег, у неё вечно нет. Экономитка!

Хочет румынский спальный гарнитур, да гори он пропадом вместе с Румынией, этот гарнитур!

Вот он и залез к ней в кошелёк, взял положенное. Советский человек имеет право на отдых!

Сходил, виноводный ну, купил, ну выпил немного — с кем не бывает?

А эта змея подколодная сдала его ментам в вытрезвитель, ещё и сочила, что он поколачивает её по пьяни. А он ни пальцем…

Второй вздыхает, соглашается:

— Все они, бабы, поначалу как котята, ласковые, покладистые. А потом как царевна-лягушка: шкуру-то свою скидывают — и оттуда вылезает это толстое краснорожее чудовище со скалкой и бигудями.

— Да, хорошее дело браком не назовут.

Я продолжаю слушать их жалобную жизнь, пока не замечаю небольшую деталь на койке напротив.

Постель выглядит слегка примятой.

Будто на ней кто-то уже лежал, а потом санитар расправил.

Мне становится интересно, я встаю и подхожу к койке.

Мужик, который просил закурить, сообщает:

— Ты это лучше не надо.

— Что не надо?

— Ты тут в первый раз?

— Да.

— Лучше вторую постель трогать не надо. Я тут часто бываю, увидит — отведёт в промывочную, и хана тебе тогда.

— А что там, в промывочной?

— Что-что: шланг в жопу вставят, дадут напор — и пока всё в обратку через глотку не пойдёт, не выключат. Оставь кровать, парень.

— А за курево значит не вставят?

— На курево, если аккуратно, не сорить, открыть форточку — она глаза закрывает. Потому как сами люди курящие.

— Да я только посмотреть. Здесь кто-то лежал?

— Я не знаю. Я не видел.

Но к нашему разговору подключается тот, что страдал по поводу своего брака:

— Я когда заселялся, жмура отсюда выносили. Видать, он и лежал на этой кровати. Мужик, санитар с ментом приходили, матерились, заправляли.

— Обычно мы сами заправляем, — поясняет мне второй мужик.

— А как он выглядел?

— Кто?

— Ну тот, кто умер. Чей труп выносили? Как выглядел этот жмур?

— А ну это я не знаю. Он простынёй был накрыт, только ноги его коричневые видел. Ну, после того как алкаши денатурат хлебают, у них кожа темнеет.

Точно, это был Анатолий.

Петля прятала его от меня, а когда я всё же добрался до художника, то просто убрала эту фигуру с шахматной доски.

Я всё же решаю осмотреть последнее ложе Анатолия и осторожно отгибаю край одеяла.

Сразу явственно ощущаю запах человека, который долго не мылся.

Даже если бомжа долго отмывать, то запах всё равно въедается и остаётся в ткани.

Провожу взглядом по простыне — она натянута и застелена.

Поднимаю подушку — плоскую, в наволочке с казённым штампом. Под ней пусто.

Заглядываю под койку. Одна пыль. И пара затушенных и засохших сигаретных бычков. Ничего интересного.

Может, под матрасом? Оттягиваю его пальцами и замечаю, что между матрасом и деревянной боковушкой в узкой щели что-то есть.

Я просовываю туда два пальца и осторожно вытаскиваю сложенный вчетверо листок.

Плотный, чуть желтоватый, с рваными краями.

Листок вырван из блокнота. Я разворачиваю его прямо под светом тусклой лампочки, свисающей с потолка.

На листе — портрет обнажённой девушки.

Моё сердце начинает учащённо биться. Я узнаю в ней Бэллу.

Рисунок сделан простым карандашом, уверенными штрихами.

Она стоит в пол-оборота и будто приглашает зрителя следовать за собой.

Большие глаза, чуть приподнятые в приятной улыбке уголки губ.

И сумасшедше красивый силуэт: тонкая попка, узкая талия и длинные ноги.

Это последний рисунок Толика? Совпадение? Подсказка?

Я в задумчивости держу листок и долго смотрю на девушку.

— Чего там? — интересуется курящий хриплым голосом, его цепкий взгляд направлен на блокнотный листок с рисунком в моих руках.

— Ничего интересного, — я снова складываю листок вчетверо, — кроме пары окурков, под кроватью скуренных до фильтра.