День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 24

Чувствую себя «своим». А вот менты для большинства здесь — чужаки.

«Дипломат» доволен реакцией пивной, он добавляет, уже почти торжественно:

— Если необходимо, мы готовы дать письменные показания.

Мент с блокнотом хмурится.

— Спасибо, как-нибудь обойдёмся без ваших показаний.

Он обращается ко мне, чуть наклоняясь:

— Пил? Дыхни.

— Пил.

Я делаю длительный выдох.

— Ну вот и хорошо.

— Поехали, — говорит он коротко. — Там разберёмся.

Он берёт меня за локоть. Второй — за другой.

Я не сопротивляюсь. Молчу и смотрю прямо перед собой.

И тут пивной бар начинает гудеть как пчелиный улей.

— А ну отпустите парня!

Потом второй:

— Вы что, охренели, милиция⁈ Он ни в чём не виноват!

— Не трогай студента!

— Есть свидетели!

Зал уже не остановить. Голоса становятся громче.

— Этих троих надо было забрать! Видели, какие у них рожи бандитские? А парня оставьте!

Толпа начинает напирать на ментов.

Кто-то вспоминает, как менты в прошлый раз «не тех» забрали.

— Это беспредел! — кричит второй.

Мент, который держит меня за локоть, напрягается.

— Давай, чего встал? Пошли.

Толпа орёт, кто-то хватает мента за рукав, кто-то пытается встать грудью.

— Да иду я, не надо, ребят! Всё в порядке! — мне не хочется, чтобы по моей вине избили милиционеров, потому я шагаю быстрее, лавируя между посетителями.

Наконец менты всё-таки выталкивают меня из пивного бара на свежий воздух и ведут к грузовику «ГАЗон» с будкой для пьяных.

Он напоминает воронок для перевозки заключённых. Читаю на борту надпись «Спецмедобслуживание».

Не знаю почему, мне хочется спеть.

Меня грузят быстро, по-рабоче-крестьянски: грубо заталкивая в дверной проём. Я не сопротивляюсь. Сажусь на жёсткую деревянную скамью внутри.

Народ вышел меня провожать. Дверь пока открыта, менты возятся с заевшими петлями. Мужики машут рукой. И вдруг я решаю затянуть:

— Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног

Звёздная пыль на сапогах

Мягкое кресло, клетчатый плед

Не нажатый вовремя курок

Солнечный день в ослепительных снах…

Ментов это ужасно бесит, один из них огрызается:

— Слышишь, Шаляпин, заткнись!

Но тут случается то, чего я вовсе не ожидал.

Толпа мужиков хором подхватывает:

— Группа крови на рукаве

Мой порядковый номер на рукаве

Пожелай мне удачи в бою

Пожелай мне…

Мужики на крыльце пивной держат над головами сжатые кулаки.

Я даже вижу, как «Дипломат» поёт и утирает слёзы. Это производит на меня впечатление. Я не знал, что так запал им в душу.

— Не остаться в этой траве

Не остаться в этой траве

Пожелай мне удачи

Пожелай мне удачи

Дверь наконец захлопывается. Машина дёргается и трогается с места.

Через маленькое окошко с решёткой в задней двери я ещё секунду вижу их — толпу у входа, лица, поднятые руки. Они поют Цоя. По сердцу разливается тепло. Вот бы правда их на телевидение.

Машина останавливается у чёрного хода одноэтажного невзрачного здания. Двери открывают, мне помогают войти, подхватывая под руки — уже без злости и нервяка.

Менты заводят внутрь.

Вытрезвитель встречает меня запахом хлорки, влажных стен и кучей других запахов.

Мы шагаем по узкому коридору, стены которого покрашены зелёной масляной краской до половины.

Краска в некоторых местах облупилась.

Под ногами плитка. В конце коридора, у кабинета, нас встречает санитар в халате, кивает менту:

— Один?

— Один.

— Вроде не сильно бухой, чё привезли-то?

Санитару явно лень меня оформлять, и я уже думаю, как бы мне притвориться пьяным, но менты отвечают:

— Бухой, бухой! Принимай студента. Драка в пивной.

Санитар вздыхает:

— Ладно, давайте, — он пожимает менту руки, потом строго обращается ко мне: — Пошли! Не вздумай мне тут чудить. Предупреждаю сразу: будешь буянить — вколю лошадиную дозу успокоительного, на месяц идиотом станешь. Усёк?

Менты разворачиваются и уходят, а меня провожают в ближайшую комнату — «приёмную», пропахшую дешёвым табаком.

Дежурный медбрат, усталый мужик лет сорока с синими кругами под глазами, дымит сигаретой без фильтра и даже не поднимает голову при моём появлении.

— Документы есть?

— Документов нет.

Он со слов записывает фамилию, имя, отчество, год и место рождения.

— Понятно. Раздевайся до трусов. Вещи на стол. Деньги есть?

— Есть.

— Сколько?

— Около двух рублей осталось.

Он кивает головой.

Снимаю рубашку и штаны. Медбрат быстро, привычно обшаривает карманы, проверяет швы, выворачивает носки.

Находит мелочь, карту гостя, записывает сумму в журнал, даёт мне расписку, убирает вещи и деньги в коробку.

Он бегло осматривает моё тело.

Слушает лёгкие, светит фонариком в зрачки, замеряет давление. Даёт дунуть в спиртометр. Записывает что-то в журналы. Потом кивает:

— Трезвый, зараза. Чего тебя привезли. Ну и ладно. Всё равно до утра никуда тебе не деться. Придется спать здесь.

— Я и не стремлюсь свалить.

— Как самочувствие? Жалобы, пожелания есть?

— Жалоб нет, самочувствие отличное. Можно небольшое пожелание? Вы не могли бы меня поместить в ту же камеру или комнату, не знаю, как у вас называется, куда поместили Зверева Анатолия Тимофеевича?

Медбрат медленно поднимает на меня глаза.

— Ну, это такой художник, он немного бомжевато выглядит…

Глава 12

Трезвеватель

Взгляд медбрата тяжёлый. Он затягивается сигаретой и выпускает облако табачного дыма, прищуривается:

— Кем он тебе приходится?

— Да никем, просто хороший знакомый.

Он опускает голову.

— Ничем помочь не могу.

— Почему?

— Ты опоздал.

— Да что это такое? Я везде сегодня опоздал! В котором часу его выпустили?

— Его не выпустили, а увезли.

— Как это?

Он снова поднимает глаза:

— Умер твой хороший знакомый.

— В каком смысле — умер?

Я не верю своим ушам.

— В прямом. Человек умер.

— От чего он умер?

Я стою в растерянности.

— От алкоголизма умер, от чего же ещё. Хороший мужик этот Толик. Был. Он у нас тут часто гостил, иногда даже сам приходил, хотя у него вроде как есть квартира на Арбате.

— Да, я слышал об этом. Но он не мог вот так вот, точнее, петля не могла его от меня таким образом изолировать.

Медбрат снова смотрит на меня внимательно:

— Студент, ты не бредишь? Какая петля? Ты о чём?

— Да нет, это я о своём. Так бухать — это значит самоубиваться, любой поймёт, что он так в петлю лез.

Медбрат теряет ко мне интерес.

Он достаёт пачку квитанций, спелёнутых резинкой.

— Ты тут в первый раз?

Я киваю.

— Ты в курсе, что у нас тут не Лас-Вегас и не отель «Ритц»? Пребывание у нас платное. Государство не собирается вас, алкашей, за свой счёт в человеческий вид приводить. На входе получишь квитанцию, нужно будет оплатить двадцать рублей.

— Двадцать рублей? Что так дорого?

У меня глаза лезут на лоб.

— А бухать не дорого? Скажи спасибо, что я тебе ещё не отправил на промывку желудка.

Пожимаю плечами:

— Спасибо.

— Миш, отведи его, — выкрикивает медбрат в коридор.

В проёме тут же появляется санитар. Оказывается, он всё это время сидел на лавочке и слушал наш разговор.