Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 7

— Записала, — сказала она.

— Дальше различие. У сурка и у барсука хозяин не вызывает никакой реакции. Он у зверя просто не проходит по этой линии. У Мшистого образ хозяина вызывает такой ужас, что зверь сворачивается в точку и готовится умирать.

— Почему? — спросила Ксюша.

— Вот это и есть вопрос, — сказал я. — И у меня есть одно объяснение, которое сходится со всеми фактами.

Она подняла голову.

— Сурка и барсука отпустили, — сказал я. — Их взяли, продержали и вернули. Барсук вернулся домой сам, сытый, чистый и в весе, а сурок вообще развернулся на полдороге и пришёл обратно той же ночью. Их никто не удерживал.

— А Мшистый? — спросила она.

— А Мшистого не отпускали, — сказал я. — Он ушёл сам, единственный из троих, кого мы нашли на улице, в кустах, истощённого, с рубцом от фиксатора

И с побегом в кошмарах. Но на этот раз я был более предосторожен и этого говорить не стал.

Ксюша перестала писать.

— То есть он точно сбежал, — сказала она.

— Да. И то, от чего он бежал, стоит у него в голове отдельно от того, что было в ту ночь. Это две разные истории, и мы их всё время складывали в одну.

— А хозяин? — спросила она.

— А хозяин относится ко второй, — сказал я. — И к первой, возможно, не имеет вообще отношения.

Проверять я его сегодня не стал.

Зверь ел при нас, встречал меня у двери и набирал вес третий день подряд, гонять его через ужас ради того, что я уже знаю дважды, я не собирался. Если мне понадобится третье подтверждение, я получу его тогда, когда без него будет нельзя.

В кладовку я зашёл в четвёртом часу.

Саня работал там уже второй час.

Он лежал на боку, вытянув правую руку в дальний угол, и заполнял полость раствором, подавая его понемногу и прижимая шпателем.

— Как идёт? — спросил я.

— Плохо идёт, — сказал Саня, не поворачиваясь. — Тут глубина сантиметров двадцать, а рука проходит только по локоть. Я в два приёма делаю, первый слой уже схватился.

«Он делает правильно», — сказал Вэллор.

Дракон лежал под куполом и наблюдал за работой уже второй час, и за это время, как выяснилось, у него сложилось мнение.

«Хотя вести кладку в дальнем углу надо было иначе, — добавил он. — Я помню, как эту стену ставили. Там сначала положили целый ряд, а потом резали кирпич по месту, и в углу получилось четыре подрезки подряд. Резать надо было в середине, а в углу класть целое».

— Ты и за этим следил? — спросил я.

«Я лежал в двух метрах, — сказал Вэллор. — Больше смотреть было не на что».

Саня выбрался из угла и сел на пятки.

— Он всю неделю мне это говорит, — сказал он. — Про подрезки.

«Я говорю это второй раз».

— Второй только за сегодня, — сказал Саня.

Я присел рядом и посмотрел на заполненную полость.

Раствор лёг вровень со стеной, и после схватывания там не должно было остаться сквозняка и прямого канала.

И вот тут я понял, что мы сделали.

— Стой, — сказал я.

Саня остановился со шпателем в руке.

— Что? — спросил он.

— Мы только что закупорили ему единственный приток воздуха, — сказал я.

Саня посмотрел на стену, на дракона и опять на кладку.

— Так там же дверь, — сказал он.

— Дверь закрыта двадцать три часа в сутки, — сказал я. — Всё это время воздух шёл через эту щель, шёл он снизу, от пола подсобки. Купол работает с увлажнением, он гонит влагу, и если приток закрыть наглухо, влажность в объёме сначала подскочит, а потом упадёт, потому что вода осядет на холодных поверхностях и уйдёт в конденсат.

«А мне что будет?» — спросил Вэллор.

— Тебе будет плохо дышаться, — сказал я честно. — Не сразу. Через сутки станет душно, через двое ты начнёшь спать хуже, а через неделю у тебя пойдёт сухость слизистых.

«Тогда, может, не надо было заделывать?»

— Надо было, — сказал я. — Через ту дырку тебя слышно и через неё же тебя видно приборам. Мы заделали правильно, а вот подумать надо было раньше, и это моя ошибка, а не Санина.

Саня отложил шпатель.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь приток, — сказал я. — Отдельный, сделанный руками, а не оставшийся от выкрошившегося кирпича.

— Так это ж то же самое, — сказал он.

— Не то же самое, — сказал я. — Прямое отверстие проводит звук как труба, а нам надо, чтобы шёл воздух и не шёл звук. Значит, короб.

Я взял у него карандаш и нарисовал прямо на стене.

— Смотри, — сказал я. — Отверстие внизу, у пола, со стороны подсобки. От него короб идёт горизонтально, сантиметров тридцать. Потом колено вверх, ещё тридцать. Потом второе колено, и уже оно выходит в кладовку, тоже понизу.

— Два колена, — сказал Саня.

— Два, — подтвердил я. — Звук идёт по прямой, и на каждом повороте он гасится. Два поворота убирают почти всё, что идёт по такому сечению. Воздух при этом проходит спокойно, ему повороты безразличны.

— А из чего короб? — спросил Саня.

— Из чего угодно жёсткого, — сказал я. — Оцинковка, пластиковая труба квадратного сечения, хоть фанера. Внутри желательно обклеить чем-нибудь мягким, у нас в подсобке лежит остаток вспененного полотна с прошлого ремонта.

Саня записал на ладони.

— Сделаю, — сказал он. — До пятницы.

— Хорошо, — сказал я. — И не выводи оба конца друг напротив друга.

Из холла донёсся голос Любови Степановны, который ни с чем не спутаешь.

— Молодой человек! Молодой человек, я вам русским языком говорю, накладная в двух экземплярах! Что значит нету? А я что подписывать буду, воздух?

— Люба воюет, — сказал Саня.

— Ксюша! — крикнула Смолина из коридора.

Ксюша сунула блокнот под мышку и убежала.

В доме за парком в семь часов вечера было тихо.

Тамара Ивановна сидела в ванной на табуретке, пятый вечер подряд, ровно час, как велел доктор.

Табуретку она поставила у противоположной стены, чтобы не загораживать проход и не нависать.

На коленях у неё лежало вязание. Вязала она носочки для Тапка, потому что те, что ей дали в клинике, оказались велики и сползали с задних лап, она решила связать свои, по размеру, из остатков пряжи.

Смотреть за стиральную машинку было нельзя.

Первые вечера это давалось ей тяжело. Глаза сами шли туда, в щель между машинкой и стеной, она ловила себя на этом по три раза за десять минут.

Помогал счёт вслух.

— Лицевая, — говорила Тамара Ивановна тихо. — Изнаночная. Лицевая. Изнаночная.

Резинку она вязала шестьдесят лет и могла делать это во сне, так что счёт был нужен ей для другого. Чтобы не позвать.

Имя стояло у неё в горле все эти пять вечеров. Оно поднималось само, особенно на середине часа, и один раз, в воскресенье, она произнесла первый слог вслух и оборвала себя.

Доктор сказал не звать.

Доктор сказал, сидеть молча, ничего от него не хотеть и не заглядывать. Объяснил он это так, что она поняла с первого раза, зверю надо самому убедиться, что рядом с ней не происходит ничего плохого, а убедиться можно только опытом.

В воскресенье ночью он вышел.

Она услышала это, лёжа в кровати, и не встала, хотя ей хотелось так, что заболело в груди. Звонить в клинику она тогда не стала. Доктор сказал звонить, если он выйдет сам, а он вышел, когда её не было в комнате, и ей показалось, что это не считается и что радовать людей раньше времени нельзя. Он вышел, дошёл до лежанки, которую она перенесла ближе к двери, и лёг на неё.

Утром он поел при ней.

А вот из-за машинки при ней он ни разу не выходил. Только один раз, когда она ушла.

Она сидела и вязала, и на счёте дошла до двадцать восьмой петли, когда справа, на границе зрения, сдвинулась тень.

Тамара Ивановна не повернула голову.

Она вязала дальше и дальше считала вслух, только голос у неё стал на полтона выше, она это услышала сама и постаралась выправить.

— Лицевая, — сказала она. — Изнаночная.

Из-за машинки показалась морда, не целиком, сначала только нос и один глаз, и держалась там какое-то время, и за это время Тамара Ивановна не сделала ни одного лишнего движения, хотя спицы у неё в руках стали как деревянные.