Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 3

— И ест он, скорее всего, на правую сторону, — сказал я. — Крутит голову, когда берёт корм, и роняет мимо миски.

Пауза вышла долгая.

— Роняет, — сказал Геннадий Палыч. — Я думал, он от старости.

— Он не от старости, — сказал я. — Покажете?

Цепочка звякнула.

Смотрел я кота на подоконнике лестничной площадки, под лампочкой, потому что в квартиру он меня всё-таки не пустил.

Ухо было надорвано давно, шрам старый и зарос. А вот внутри левого уха, глубоко, шла хроническая история, покраснение по всему ходу, характерный запах и утолщение стенки, которое пальцем чувствуется как валик.

— Отит, — сказал я. — Хронический, левосторонний, запущенный.

— Ему кололи что-то, — сказал Геннадий Палыч. — Весной. В районной. Сказали, ухо чистить надо, дали капли.

— Капли не помогли?

— Три дня покапал, он вырывался, я бросил, — ответил он.

— И правильно, что бросил, — сказал я. — Капли в такое ухо лить бесполезно, они до места не доходят. Ему нужна промывка под седацией и потом системный препарат курсом.

— А глаз? — спросил он.

— А глаз это следствие, — сказал я. — Воспаление ушло глубоко и задело нерв, который отвечает за смыкание века. Из-за этого веко висит, глаз сохнет и голова идёт на больную сторону.

Геннадий Палыч смотрел на кота.

— Это лечится? — спросил он.

— Ухо лечится, — сказал я. — Нерв как повезёт. Если начать сейчас, шанс на частичное восстановление есть. Если бросить, через полгода он оглохнет на это ухо совсем, а на глазу пойдёт язва, потому что несмыкающееся веко его не защищает.

Он молчал.

Я достал из кармана визитку и положил её на подоконник.

— Это моя клиника, — сказал я. — Приезжайте на неделе, я вам всё сделаю. И капли для глаза начните сегодня, самые обычные увлажняющие, они в любой аптеке.

— Сколько это будет стоить? — спросил он.

— Промывка с седацией три с половиной, — сказал я. — Препараты около двух. Осмотр сегодняшний бесплатно.

Геннадий Палыч поднял голову.

— Погодите, — сказал он. — Вы сейчас что, денег с меня не берёте?

— За осмотр на подоконнике под лампочкой я денег не беру, — сказал я.

Он постоял, глядя на визитку.

Потом сказал коту что-то, чего я не разобрал, повернулся и ушёл в квартиру, оставив дверь открытой.

Вернулся он с ноутбуком.

— Садитесь на подоконник, — сказал Геннадий Палыч. — Я вам скину. Только это долго, у меня хранение на десять суток, там объём большой.

— Десять суток? — переспросила Ксюша.

— А то, — сказал он с гордостью. — Я специально диск покупал. У домофона в подъезде трое суток, а у меня десять. Потому что если что случится, за три дня никто не почешется, зато на десятый вспомнят.

Скачивалось минут двадцать.

Всё это время он говорил про управляющую компанию, которая третий год обещает поменять козырёк над вторым подъездом, про дворника, который метёт вокруг машин и никогда под ними, фонарь над детской площадкой, менявшийся шесть недель, и про соседку с пятого, которая выставляет мусор на площадку и делает вид, что это не она.

Ксюша слушала и кивала.

Я в это время смотрел на экран, где шла полоска копирования, и думал о том, что этот человек вешал камеру не от вредности, а потому что ему одному в подъезде не всё равно.

— Готово, — наконец сказал Геннадий Палыч.

Он вытащил флешку и отдал её мне.

— Спасибо, — сказал я. — И вот что. Если ваша камера ночью запишет ещё что-нибудь странное, позвоните мне.

— А что искать? — спросил он.

— Ничего не искать, — сказал я. — Просто если само бросится в глаза.

Он посмотрел на меня внимательно.

— У вас там что-то серьёзное, — сказал Геннадий Палыч.

— Не знаю, — сказал я. — Правда не знаю.

Во двор мы вышли в двадцать минут девятого.

Ксюша пошла к арке, а я остановился посередине и стал смотреть.

Обычный двор, две линии парковки, детская площадка с горкой, четыре подъезда, мусорные баки в дальнем углу. Асфальт старый, с латками. Один широкий проход в арку, через него вся эта коробка соединяется с проспектом.

Три фонаря было во всём дворе.

Один над детской площадкой, тот самый, который меняли шесть недель. Второй у второго подъезда. Третий стоял перед самой аркой, на столбе, и светил в проход.

Я прошёл маршрут, от подъезда до арки и насчитал восемьдесят шагов. Через арку на улицу, там тротуар и разделительная полоса с кустами, а дальше проспект уходит на север, прямо, без единого поворота.

— Он шёл сюда, — сказала Ксюша, показывая в арку.

— Он шёл отсюда, — добавил я. — И это мы знаем. А вот откуда он пришёл обратно, мы не знаем, и это на флешке.

— Когда смотреть будем? — спросила она.

Я посмотрел на часы.

Двадцать пять минут девятого. В клинике начался приём, у Смолиной первый пациент, у Денисова бумаги, у Сани раствор, а на флешке в моём кармане лежало четверо суток чужого двора.

— Вечером, — сказал я. — Днём мы клиника.

Глава 2

В клинику мы вернулись в половине десятого, в самый разгар работы.

В коридоре сидели трое. У стойки стояла женщина с переноской и объясняла Любови Степановне, что ей очень срочно и что она всего на пять минут.

— После обеда, я сказала, — отвечала Люба. — У нас не конвейер. Я вас на два поставлю, приезжайте и без очереди пойдёте.

— Но у меня же…

— И у всех у них тоже, — сказала Любовь Степановна, показывая на коридор. — Они, между прочим, записывались.

Из первой смотровой вышла Смолина, ведя перед собой хозяйку с котом на руках, и на ходу договаривала:

— Капли греете в ладони до температуры тела, иначе он будет мотать головой и половина вытечет, — говорила она. — Три раза в день, ровно семь дней, даже если станет лучше на третий.

Ксюша скинула куртку на бегу и ушла переодеваться.

Я дошёл до стойки, положил флешку в ящик и запер его, и в этот момент понял, что меня ждут.

Денисов стоял у ординаторской с папкой, рядом с ним стояла Смолина.

— Михаил Алексеевич, — позвала Смолина. — На две минуты.

Мы зашли в ординаторскую.

— Карта Селивановой, — сказала Смолина и положила её на стол. — В ней была ошибка. Назначение записано как два раза в день вместо трёх.

Я взял карту.

Исправление было внесено по всей форме. Неверная строка зачёркнута одной чертой так, что прежняя запись читается. Ниже правильная кратность. Рядом «Исправленному верить», дата, время и две подписи.

— Кто? — спросил я.

— Я писала, — сказала Смолина.

— Я диктовал, — добавил Денисов.

— Кирилл, ты диктовал правильно, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, я этого не помню и утверждать не могу, — сказал Денисов. — Я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал с трёх листов сразу.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы решили, что виноваты оба, и пришли вдвоём.

Я положил карту на стол.

Первый вопрос в таких случаях всегда один и тот же, и задавать его надо до всего остального, потому что от ответа зависит, разговор это или разбор.

— Что с пациентом? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Селиванова давала два раза, начиная с вечера понедельника. Двое суток недодачи по препарату, который работает накопительно. Я вчера вечером ей позвонила, извинилась, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, чтобы закрыть недобор.

— Она приняла? — спросил я.

— Приняла нормально, — сказала Смолина. — Сказала, что и сама думала, чего это так мало.

— Кирилл? — сказал я.

— Ошибку нашёл я, — сказал Денисов. — Вчера в семь вечера, при выборочной сверке перед отправкой пакета. Я звонил Селивановой первым, но только уточнил, сколько раз в день она даёт. Схему не менял, не имею права.

— Правильно, что не менял, — сказал я.

Оба молчали.

Я посмотрел на них двоих и подумал о том, как это выглядело бы в моей прошлой жизни.