Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 2

Роман сел на тумбочку в коридоре.

— То есть его кто-то кормил, — сказал он.

— Его четверо суток кормили, поили и держали в чистом закрытом помещении, — сказал я. — Держали так, что он там не бился, потому что на морде и на боках нет ни одной ссадины.

— А лапы? — спросил он.

— А лапы он стёр в дороге. Туда и обратно.

В коридоре стало тихо.

Ксюша писала, не поднимая головы, я только слышал, как скребёт ручка.

Дальше я приоткрылся.

Делать это в чужой квартире при постороннем человеке неудобно, потому что приходится держать лицо, оно в такие моменты держится плохо. Я сел поудобнее, положил руку зверю на бок и стал разбирать то, что от него шло.

Шло от него ровно то же, что от Тапка.

Ровный белый шум испуга, без адреса, картинки и без узла, за который можно ухватиться. Так шумит зверь, который пришёл в себя не там, где засыпал, и не может вспомнить промежуток.

Я подумал о Романе.

Вызвал в памяти его лицо, свитер с растянутым воротом, голос в телефоне.

Шум не изменился.

Хозяин не проходил у зверя ни по одной графе, ни как угроза, ни как спасение, и это в точности повторяло сурка за парком.

А потом я зацепил другое.

Оно лежало на самом краю, за белым шумом, и вытащить его целиком было нельзя, потому что это был обломок воспоминания, из которого всё выпало, кроме трёх вещей.

Ровный низкий гул.

Тепло снизу, от того, на чём он лежал.

И человеческие голоса. Несколько, негромкие, без единого различимого слова, идущие откуда-то сбоку и сверху.

Обрывок держался мгновение и погас.

Я попробовал вернуться к нему и не смог, там, где он был, снова стоял белый шум.

— Ксюша, — сказал я. — Пиши дословно.

Она перевернула страницу.

— Согласно осмотра, — начал я. — Первое, ровный низкий гул, непрерывный. Второе, тепло, идущее снизу, от поверхности, на которой лежал.

— Записала, — сказала она. — А что это значит?

— Потом объясню. Дальше, — сказал я. — В остальном фон совпадает с наблюдением по войлочному сурку от субботы. Хозяин у зверя как источник угрозы не проходит.

Роман смотрел на меня.

— Вы что-то поняли? — спросил он.

Вот здесь надо было решать быстро.

Врать я не собирался. Рассказывать человеку, который четверо суток не спал, про эмпатический фон и обрывки чужой памяти означало нагрузить его тем, с чем он всё равно ничего не сделает.

— Я осмотрел его целиком, включая то, что не видно снаружи, — сказал я. — Он не в панике. Он в состоянии зверя, у которого в памяти дыра на четверо суток. Он вас узнаёт и не боится, и это самое важное, что я вам сегодня скажу.

— Он вернётся прежним? — спросил Роман.

Я помолчал.

— Отвечу честно, — сказал я. — У меня есть второй такой зверь, войлочный сурок, он вернулся домой в ту же ночь, что ваш ушёл. Он узнал хозяйку и не подошёл, тоже забился в угол. На вторые сутки после того, как мы начали работать, он вышел оттуда сам и лёг на своё место.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Это единственное, что у меня есть. Один зверь и вторые сутки. Обещать я вам ничего не буду, потому что я вижу это второй раз в жизни, и первый был четыре дня назад.

Роман кивнул.

— Спасибо, что не врёте, — сказал он.

— Теперь что делать, — сказал я. — Записывайте или запоминайте.

Он достал телефон и включил диктофон.

— Не тащить, — сказал я. — Не брать на руки, не подтягивать за ошейник, не выманивать едой из угла. Если он лежит в коридоре, пусть лежит.

— А если он не ест? — спросил он.

— Воду ставьте рядом с местом, миску с едой в двух шагах, — сказал я. — Есть он будет тогда, когда решит, скорее всего, ночью. Не караульте.

— А что мне делать?

— Быть рядом и молчать. Сядьте в коридоре на пол, с телефоном, книжкой, с чем угодно. Час утром, час вечером. Не зовите его, не смотрите на него в упор.

— Просто сидеть? — спросил он.

— Просто сидеть, — сказал я. — Я понимаю, что это звучит как ничего, но ему сейчас надо заново выяснить, что рядом с вами не происходит ничего плохого, а выяснить он может это только опытом.

Роман кивнул и посмотрел на бегущие секунды диктофона.

— И последнее, — сказал я. — Звоните мне. Каждый день, в любое время, даже если ничего не изменилось.

Ксюша закрыла блокнот, когда мы уже стояли в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Можно вопрос?

— Давай, — сказал я.

— Гул ровный, низкий, — сказала Ксюша. — И тепло снизу, я понимаю, что каким-то образом он передал вам воспоминание. Наверное из-за испуга образовалась тонкая нить сопряжения и сразу порвалась, читала о таком.

Я кивнул. Ксюша сама придумала идеальное оправдание.

— А где в городе такое бывает? — спросила она наконец.

Я посмотрел на неё.

Вопрос был тот самый, который я держал в голове с той минуты, как обрывок погас, она задала его вслух первой.

— Мест немного, — сказал я. — Котельная. Трансформаторная подстанция. Цех с работающей линией. Машинное отделение. Подвал с общедомовым узлом. Везде, где стоит что-то большое и круглосуточно работает.

— Это же полгорода, — сказала она.

— Да, — согласился я. — Но это уже не «неизвестно где».

Мы отправились на выход. Но на площадке я остановился.

— Постой, — сказал я. — Роман!

Он выглянул из квартиры.

— Запись, которую вы показывали Ксении, — сказал я. — Откуда она?

— У соседа, — сказал Роман. — С третьего этажа, у него камера во двор. Я к нему на второй день пошёл, он показал кусок, я снял с экрана на телефон.

— Какой кусок? — спросил я.

— Как он уходит, — сказал Роман. — От двери и до арки.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше зачем? — сказал он. — Дальше его во дворе нет.

Вот тут я и остановился.

— Роман, — сказал я. — Ваш зверь вернулся. Он вошёл во двор, прошёл его весь и сел у подъезда. И всё это время камера соседа писала.

Роман открыл рот.

— Я не подумал, — сказал он.

— Никто не подумал, — сказал я. — Вы смотрели только минуту, в которой он уходит, потому что дальше смотреть было незачем. Мне надо посмотреть.

— Так он вам не даст, — сказал Роман. — Он вредный.

Но мы пошли пробовать. Дверь Геннадия Палыча открылась на цепочку.

В щели показался человек за шестьдесят, в спортивных штанах и в майке, с очками на лбу, смотрел он на нас так, как смотрят на людей, которые пришли что-то продавать.

— Не надо, — сказал он.

— Мы из ветеринарной клиники, — сказал я. — Покровский, Михаил Алексеевич. Мы к вашему соседу с четвёртой квартиры, у него зверь пропадал.

— Ну и что? — сказал он.

— Он вернулся, — сказал я. — Четверо суток отсутствовал и вернулся. Мы пытаемся понять, откуда.

— А я тут при чём? — спросил он.

— У вас во двор смотрит камера, — сказал я.

Цепочка не двинулась.

— Нет у меня никакой камеры, — сказал Геннадий Палыч.

— Есть, — сказал я. — На кронштейне, из окна кухни, повёрнута на парковку. Я её со двора видел.

— Молодой человек, — сказал он. — Я вам ничего давать не буду. Мне за неё в управляющей уже мозги делали, там штраф выписывают за самовольную установку на фасаде. Идите, куда шли.

Вот здесь я мог начать давить.

Я мог сказать, что о камере уже знает управляющая компания и хуже не станет. Мог напомнить, что речь о пропаже животного. Мог, в конце концов, предложить денег.

Ничего из этого я делать не стал, потому что человек за цепочкой держал на руках кота.

Кот был крупный, немолодой, с надорванным левым ухом. Правый глаз у него был приоткрыт нормально, а левый наполовину, веко висело неровно, углом вниз.

Голову он держал чуть склонённой влево.

— Давно у него глаз не закрывается? — спросил я.

Геннадий Палыч моргнул.

— Что? — спросил он.

— Левое веко, — сказал я. — Оно висит и не смыкается до конца. И голову он держит на левую сторону. Давно так?

— Да с весны, — сказал он растерянно. — А вы откуда…