День, когда музыка соврала - Румянцев Яков - Страница 2

На это я издал жалобный, почти писклявый скулеж и вжался в матрас, надеясь, что меня амнистируют и забудут навсегда.

— Мишка! Всё, подъем. Времени в обрез, — не унималась тяжелая артиллерия.

— Я так вас всех люблю… хочу провести время с семьей… давайте просто все ляжем и будем спать.

— Эй, лежебока! — донесся звонкий голосок с порога. — А ну вставай! — заливаясь смехом, Вика подергала меня за волосы.

— Если не пойдешь в школу, вечером поедем в театр, — зайдя в комнату, произнесла мама с коварной улыбкой. — У тети Любы есть два запасных билета, и она нас пригласила. Там, кажется, будет потрясающий...

— Ооо, нет! — мгновенно прервал я. — Ладно, встаю! Вика, отстань! — буркнул я младшей сестре, которая никак не хотела выпускать из пальцев мои растрепанные вихры.

Предстояло одно из сложнейших испытаний в человеческой истории — покинуть кровать. Я с трудом свесил за борт этой теплой каравеллы сначала руку, потом ногу. А затем, подобно подпиленному стволу, на пол рухнуло и всё остальное тело. Пол был жестким и холодным, но мне было плевать. Я лежал плашмя, прижавшись щекой к линолеуму, как выброшенный на берег дельфин. Спустя минуту в комнату вошла мама и, аккуратно перешагнув через мое бездыханное тело, принялась заправлять постель.

— Миш, ну вставай же. Времени в обрез, — с обиженной ноткой в голосе произнесла она.

Как ни прискорбно, выбора не оставалось. Пришлось брести в ванную.

— Встал наконец-то, — сиявшая бабушка встретила меня в коридоре. — Ой, Мишка, ну и хохолок у тебя на макушке!

— Да-да, бабуль…

— Иди умывайся, собирайся. Наденешь костюм и покажешься нам во всей красе.

— Господи, зачем?.. — простонал я.

— Как это зачем? Надо! Я должна видеть, каким красавцем ты идешь в школу. И не забудь взять букет для Валентины Ивановны.

О боже… — взвыл про себя я, хотя моя физиономия и без слов транслировала всю скорбь этого утра.

Не успел я дойти до ванной, как с размаху впечатался мизинцем в косяк шкафа. Магия сработала мгновенно: сон слетел со смещением сустава. Этот день определенно решил не задаваться с самого начала.

В ванной я взял растрепанную синюю щетку, выдавил каплю пасты и принялся уныло елозить ею по зубам. В зеркале на меня смотрел безумный панк с торчащим хохолком, так что пришлось еще и мыть голову, чтобы хоть как-то усмирить этот взрыв на макаронной фабрике.

На кухне меня ждал традиционный утренний кошмар — манная каша с двумя сардельками. Мама прекрасно знала, что я на дух не переношу эту субстанцию, но из года в год упорно продолжала варить именно ее. Смирившись с неизбежным, я кое-как попил чаю и скормил себе сардельки. Услышав шаги приближающейся мамы, я молнией соскользнул с табуретки и помчался в комнату — спасаться от второй волны родительской заботы.

— Миша, почему ты опять ничего не съел? — недовольный мамин голос настиг меня уже в дверях комнаты.

— Да мам! Я терпеть не могу эту кашу, ты же знаешь.

— Я что, зря старалась? Я всё утро тут кручусь ради вас!

— Так зачем ты каждое утро варишь именно её?

— Ну, ты скажи, что тебе приготовить.

— Я тебе каждый божий день говорю: не надо варить мне манную кашу!

— Ой, ну ладно тебе, давай хоть ложечку. Каша нежнейшая! Не иди на уроки с пустым желудком, — маман решительно зашла в комнату. В руке она держала ложку с манной массой, которая зависла надо мной, как бомбардировщик перед сбросом груза.

Пока я набирал в легкие воздуха, чтобы разразиться очередной пламенной речью о вреде манки для неокрепшего мужского организма, мама каким-то непостижимым, отточенным годами трюком умудрилась впихнуть в меня целых пять ложек. Против этой материнской магии физика была бессильна.

— Мишка, ты оделся? — донеслось из гостиной от бабушки.

— Да! — крикнул я, поспешно натягивая пиджак и пытаясь проскочить в прихожую.

— Ну и куда ты намылился? А ну покажись, дай хоть поглядеть на тебя!

Так начиналось абсолютно каждое наше утро: бабушка с дедушкой вели неспешные светские беседы в гостиной, пока мама, как белка в колесе с реактивным двигателем, металась между кухней и всеми нами — разносила завтраки и попутно пыталась удержать на месте мелкую сестренку Вику. Временами дом взрывался смехом, но чаще царил управляемый хаос. И только дедушка, невозмутимый как гранитная скала, упорно игнорировал суматоху, глядя в телевизор и размеренно отстукивая пальцами по подлокотнику кресла какой-то свой внутренний ритм.

Разумеется, бабушка своего добилась. Пришлось явить себя миру, выйдя на середину гостиной. На секунду все замерли, как в детской игре «Море волнуется раз». Даже Вика на своем любимом коричневом пуфике перестала расчесывать кудри и застыла с зеркальцем в руке.

А посмотреть было на что. Я стоял посреди комнаты в новеньком полосатом костюме и туфлях с тупыми носами, чувствуя себя как минимум Аль Капоне, собравшимся на важную стрелку с конкурентами.

— Ой, ну красавец же! — всплеснула руками бабушка, поправляя очки. — Все девчонки твои будут. Мишка, совсем взрослый мужчина вырос!

— Бабуль… — я картинно закатил глаза. — Всё, я побежал, иначе точно опоздаю.

— Беги-беги! И цветы не забудь!

В прихожей перед самым выходом во рту каким-то мистическим образом материализовалась шестая ложка манки. Схватив праздничный веник для Валентины Ивановны, я наконец-то вырвался на свободу.

На улице утро уже не казалось таким беспросветным. Нежные лучи майского солнца плавно скользили по верхушкам деревьев — да, я знаю пару красивых метафор и словечек. Прохладный ветерок приятно холодил лицо, возвращая к жизни. Мой план на день был прост и прекрасен: пережить школу, вернуться домой, залипнуть в компьютер, а вечером погонять с пацанами мяч на стадионе.

План-ураган, если бы не одна маленькая преграда — шесть бесконечных, смертельно скучных уроков.

В школе мой гангстерский прикид ожидаемо потерпел фиаско. Друзья от души постебались над моим пафосным видом, поскольку три четверти одиннадцатого класса явились в джинсах и мятых футболках. Впрочем, на русском языке мы знатно повеселились всем кабинетом, и я уже было решил, что фортуна повернулась ко мне лицом. Но на истории надежды разбились о суровую реальность.

Нашу историю вела Раиса Васильевна — женщина с характером заправского сталевара и взглядом, способным плавить чугун. Она почему-то с самого начала разглядела во мне скрытого гения. Видела во мне эдакий необработанный уголек, готовый вот-вот превратиться в сверкающий бриллиант. Мои троечные успехи по её предмету шли вразрез с этой великой теорией, и мои выпускные тройки по истории были для неё личной трагедией уровня отмены пенсий. В общем, в этот раз меня вызвали к доске, и я в очередной раз доказал Раисе Васильевне, что углю суждено остаться углем.

Следом была алгебра. На ней не понимал происходящего вообще никто, включая, кажется, саму классную доску. Учительница под занавес года решила вколотить в наши головы логарифмы, но классу было откровенно фиолетово. Все ловили через открытые окна дурманящие запахи наступающего лета. До нас лишь далеким фоном доносились её трагические пророчества о приближающихся выпускных экзаменах.

Кажется, единственным адекватным взрослым в этой школе сегодня была информатичка. Зайдя в класс, Любовь Георгиевна окинула нас понимающим взглядом и предложила сделку: мы просто тихо сидим и занимаемся своими делами, а она нас не трогает. В этот момент она стала для нас самой любимой женщиной на планете.

Но самое интересное событие этого дня — событие, которое я запомню на всю жизнь, — ждало меня на уроке музыки.

Я возвращался из столовой вместе с Лешкой Скворцовым, когда в коридоре у кабинета музыки заметил его. Рядом с нашим учителем, Аристархом Викторовичем, стоял странный тип.

Аристарх выглядел, как всегда, безупречно: тонкая водолазка, легкая небрежность в прическе, взгляд человека, который только что закончил сводить сложный трек. Но стоявший рядом с ним незнакомец… это был живой рок-н-ролл. Темная кофейная рубашка с расстегнутым воротом, в прорези которой болтались темные очки, легкая кожанка поверх, потертые джинсы и кроссовки, видавшие виды. Он выглядел как гастролер, который перепутал зал ожидания аэропорта с учительской.