Маньчжурский гамбит 7 (СИ) - Барчук Павел - Страница 15

— Никаких «но», господин майор. Просто заманчиво.

Физиономия самурая слегка вытянулась. Мой ответ поставил его в неудобное положение. Я и не согласился, и не отказал. То есть итог совершенно непонятен. Но если Хондзё начнёт сейчас уточнять, он будет выглядеть просителем, который очень хочет заполучить мою дружбу.

— Князь, вы же понимаете, моё ведомство не прощает долги, — произнёс Хондзё уже другим тоном. Мягче и оттого куда неприятнее. — Это не угроза, а особенность делопроизводства. Всё, что мы вкладываем, записывается. Люди, деньги, оружие. И однажды эту запись подводят чертой.

— Отличная система, — согласился я. — Кстати, о черте… Как здоровье есаула Красильникова?

Пауза после моего вопроса вышла короткая. Секунды полторы. Но она была.

— Господина Красильникова более не тревожат мирские заботы, — спокойно ответил Хондзё. — Он обрёл покой.

Собственно говоря, совершенно не удивился. Философская фраза самурая переводится предельно просто — Красильников мёртв. Очень хорошо. На то и рассчитывал. Не пришлось пачкать руки самому. Причём, думаю, майор не соврал сейчас. Они действительно убили есаула. Сказав правду, он не только ответил на вопрос, но и дал понять, что происходит с теми, кто становится для Токуму Кикан помехой. Типа завуалированная угроза. Ну-ну…

Внезапно один из охраны майора сделал шаг в нашу сторону. То ли услышал, о чём шла речь, и сделал то, что было оговорено заранее, то ли просто замёрз. А может, ему что-то не понравилось в моих интонациях. На пустынной улице мой голос было слышно достаточно неплохо.

Гастон тут же оторвался от стены. Его правая рука ушла под полу пальто и там осталась. Голова лягушатника повернулась к охранникам. Взгляд при этом оставался совершенно спокойным.

Японец замер на мгновение, затем очень аккуратно отступил обратно.

Хондзё, разумеется, всё видел, но никак не отреагировал. Только поинтересовался:

— Ваш француз. Он ведь воевал?

— Есть такое, — согласился я, с внутренним удовлетворением наблюдая за танкистом.

Молодчина Гастон. Всё сделал грамотно. Не начал угрожать или размахивать руками, но при этом чётко дал понять, кто при ком и для каких целей здесь находится.

— Где? — спросил майор.

— Спросите у него сами. Если захочет, ответит.

Самурай посмотрел на француза. Пялился на него почти минуту. Так разглядывают породистую лошадь на чужой конюшне.

— В Харбине много бывших военных, — произнёс он наконец. — Пьющих, сломанных, продающих последние вещи за бутылку. Такие стоят дёшево. Те, кто поприличнее, просят большую цену. А этот… Я бы сказал, такие люди не продаются. Даже интересно, князь, почему он с вами.

— Мы оба любим всё русское, — с абсолютно серьёзным выражением лица ответил я.

Хондзё бросил окурок в снег, придавил носком ботинка.

— Подумайте над моим предложением, князь. У вас есть три дня. Через три дня вопрос о вашем отряде решится и без моего участия. Кем-нибудь другим. Уверяю, вам это решение не понравится.

— Непременно подумаю.

Самурай подождал ещё немного. Надеялся, что-нибудь добавлю по существу. Не дождался. Уходить молча я, конечно, не планировал, но сказал совсем не то, на что рассчитывал Хондзё.

— Доброй ночи, господин майор. Берегите себя. Дороги нынче и правда отвратительные.

— Доброй ночи, князь Арсеньев, — самурай кивнул, прощаясь, сделал несколько шагов к пролётке, но потом остановился, снова повернулся ко мне. — Кстати… На складе, где хранилась медь, которую вы не брали, лежало ещё кое-что. И оно тоже пропало. Мы бы хотели вернуть это.

— Прекрасное желание, — согласился я. — Надеюсь, вы теперь понимаете, что важные вещи надо беречь. Надеюсь, всё у вас получится. Хотя… не факт. Харбин интересный город. Тут, знаете, как в старой русской поговорке — что упало, то пропало.

Майор мрачно зыркнул на меня, коротко наклонил голову и пошёл к пролётке. Двое в штатском забрались в экипаж за своим хозяином. Пролётка тронулась и покатила в сторону моста.

Я стоял, глядя ей вслед. Гастон подошёл, замер рядом.

— Ну? — спросил я. — Есть соображения?

Француз посмотрел на пустую улицу, где ещё виднелись следы полозьев.

— Он тебя убьёт, князь. При первой же возможности.

— Знаю.

— Хорошо, что знаешь. Только речь идёт не про «когда-нибудь» и не про «может быть». Он для себя всё решил давно.

Я усмехнулся, хлопнул француза по плечу, затем двинулся к дверям «Виктории».

После моего возвращения провёл в обществе господ коммерсантов ещё минут двадцать, и эти двадцать минут оказались полезнее всего вечера. Дризин взял с меня слово встретиться на будущей неделе и обсудить гаолян, прямо сказал, что при моих объёмах нынешние поставщики не вытянут необходимые объёмы к весне. Каспе поинтересовался, будет ли пробная партия в «Модерн» к пятнадцатому января, записал что-то в книжечку. Кулаев на прощание тряхнул мою руку двумя своими и пробасил, чтоб я не стеснялся приезжать на мельницу, ежели понадобится помощь. Лыков не говорил ничего, но мне, если честно, было искренне плевать.

Ковальский проводил меня до дверей лично. У самого выхода придержал за локоть, посмотрел долгим взглядом и спросил, точно ли японец говорил со мной о фрахте. Я ответил — всё именно так, о фрахте и о лесе. Поляк облегчённо выдохнул.

До лесопилки добирались почти час. По уже существующей традиции Гастон всю дорогу молчал, я тоже.

Думал о том, что чуринский управляющий, при всей его противной физиономии, прав. Я притащил на лесопилку полсотни военных, не имея ни малейшего понятия, как их оформить. Просто взял и привёл. По принципу «ввяжемся, а там разберёмся». В девяностые такое работало через раз, и второй раз обычно заканчивался похоронами. Но!

У меня есть один мощный козырь. Это Соломон. Старый лис способен решить любую задачку, даже такую сложную. Не сомневаюсь в этом ни на грамм.

Блаун обнаружился в столовой. Сидел у печки в жилетке, без пиджака, перед ним стояли кружка квасу и блюдо с остатками рыбника. Напротив расположилась бабка Арина. Она что-то рассказывала, отчаянно размахивая руками. Ростовщик слушал с таким лицом, будто ему докладывали о курсе на бирже.

Увидев меня, кухарка подскочила и умчалась к своим кастрюлям.

— Ай, князь. Вы всё-таки вернулись. — Блаун развёл руками. — А я уже начал прикидывать, где мне тут постелют.

Я скинул шубу, сел напротив и выложил всё. О Лыкове с его лекцией относительно разоружения и гарнизонного суда, о предложении майора.

Соломон слушал, не перебивая. Когда мой рассказ закончился, он аккуратно отодвинул кружку в сторону.

— Значит, забор. Токуму Кикан предлагает забор. — Ростовщик поморщился. — Павел Александрович, я вас умоляю. Это не забор, а клетка с красивой дверцей, на которой написано «концессия». Вы бы вошли туда своими ногами, и через месяц ваши казаки сторожили бы японские склады, а через два стреляли в тех, на кого им укажут. Но раз вы сидите тут и рассказываете мне эту историю, значит, соглашаться не собирались. Уже хорошо. Тогда слушайте, как оно устроено на самом деле.

Ростовщик откашлялся, приготовился к долгому поучительному повествованию.

— Разрешений на вооружённых людей в Харбине ровно три вида, — продолжил он, выставив первый палец. — Первое — полицейское управление. Здесь возможен только пеший сторож при складе, с номерным револьвером. Бумага выписывается на каждого. Господин Каспе не соврал. Пятьдесят два таких разрешения вам не выдадут никогда, максимум выправите восемь, и то за деньги, от которых нам обоим станет нехорошо.

К первому пальцу добавился второй.

— Следующая возможность — концессия, то есть то, что вам предложил майор, и это мы уже обсудили. Исключается. Третье. Вспомогательная команда при гарнизоне, приданная для охраны участка. Люди числятся по военному ведомству, лошади и винтовки записаны за гарнизоном, а кормит, одевает и платит тот, к кому команду приставили. То есть вы. Вот это, князь, единственная форма, при которой полсотни всадников с шашками не называются мятежом.