Системный Кузнец XV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 30

— Сегодня узнаем, — ответил я. — Вливание в металл остаётся выбросом Ци, даже когда поток целиком входит в заготовку. Направленная закалка устроена так же. Полный запрет лишит работы любого мастера выше третьей ступени, а такой закон быстро сожрёт сам себя. Человек, который внесёт меня в книгу, обязан знать точную границу.

— Дурной был бы порядок, — буркнул Торн.

Эйра шла рядом и молчала дольше обычного. Я чувствовал, что внутри у неё крутится вопрос, которому требовалось время. Наконец она подняла голову и заговорила:

— У Белых Врат я заметила одну вещь. Когда подошёл седой в сером плаще, ты переменился. До того ты стоял спокойно, и в тебе всё жило. Потом плечи опустились, дыхание исчезло, словно ты решил стать частью стены.

— Настолько заметно? — спросил я.

— Для меня заметно.

— Что за седой? — Алекс протиснулся ближе.

— Ты знаешь его по моему рассказу, — ответил я. — Зимой в Бухте мы вспоминали дорогу с Севера, и я говорил о человеке, который подошёл ко мне в Еловом Броде и стал расспрашивать, что народ думает про барона.

Алекс шевельнул бровями и медленно кивнул. Эйра остановилась посреди потока, и человек с корзиной, шедший за ней, был вынужден обойти её по дуге, сопровождая это недовольным ворчанием.

— Ты встречал его раньше? — В её голосе прорезалось тревожное напряжение. — Я почувствовала его с двадцати шагов. Внутри всё сжалось, словно рядом поставили гору.

Мы снова двинулись, освобождая дорогу прохожим.

— Он возглавляет Серых Плащей. Зовут его Мариусом, прозвище — Костолом.

— Серые Плащи служат в том доме, где нас сегодня допрашивали?

— Да. Дом Железного Кулака держит в кулаке королевство, и имя своё эти люди заслужили делом. Обычная стража ловит уличных воров. Серые приезжают в провинцию, когда наверху решают вырезать гниль вместе с мясом. Они подчиняются Короне, взяток не принимают и редко тратят время на долгие уговоры. Их появление в уезде означает, что судьба местного барона уже решена, хотя сам он ещё может об этом не знать.

— И ты говорил с их главой, — тихо произнесла Эйра.

— Тогда я бежал из Каменного Предела под чужим именем. Звался Арном, племянником Горна, каналы были разбиты, от Ци осталась фантомная боль. Мариус подошёл ко мне во дворе старосты, спросил имя и место, откуда я пришёл, прочитал бумагу, а потом задал несколько вопросов про барона. Если бы он понял, кто стоит перед ним, разговор закончился бы быстро.

Эйра шумно выдохнула и опустила взгляд к мостовой. За последние дни на неё обрушилось слишком многое из того, чего нельзя коснуться руками. У горна любую беду можно измерить, найти её причину и исправить работой. Здесь вокруг нас жили книги с вписанными именами, тихие дознаватели и седые люди, от присутствия которых гудел воздух. Эйра оставалась твёрдой, однако столичный порядок бил в места, где одной твёрдости было мало.

— Он не узнал меня тогда и сегодня тоже, — сказал я. — Для него худой мальчишка во дворе и нынешний мастер представляются разными людьми. Связать их почти невозможно. Та встреча осталась в прошлом. Сейчас нам важнее то, что лежит впереди.

Эйра подняла глаза и коротко кивнула. Согласие относилось прежде всего к моему спокойствию, и пока этого было достаточно.

Мы поравнялись с краем ремесленной площади, когда гул впереди переменился. Голоса, прежде разлитые по всему пространству, начали стягиваться к одному навесу, над которым громыхал тяжёлый и злой бас. Зазывалы поблизости замолкли, люди оборачивались, а возле третьего от края прилавка быстро густела толпа.

В центре стоял огромный краснолицый мужик в кожаной куртке с медными заклёпками. В вытянутой руке он держал обломок меча и поворачивал его так, чтобы железо видели со всех сторон. За прилавком сгорбился старик, настолько ветхий, что казалось, будто на ногах его удерживает кожаный фартук. Кузнечные руки выдавали мастера сразу: бугры на запястьях остались прежними, хотя пальцы уже заметно тряслись.

— Глядите, люди добрые! — ревел мужик, потрясая обломком. — Три недели назад куплен! Всего три недели! Переломился у самой гарды в тот миг, когда я должен был прикрыть им голову! Живым я остался благодаря удаче, железо меня едва не погубило!

Он подступил к прилавку. Старик отступил, задел бедром доски, и разложенные образцы звякнули, съезжая к краю.

— Ты мне в глаза смотри, отец! Когда ты сам к горну подходил? За тебя мальчишки куют, сопляки, которые окалину от шлака не отличат, а ты ставишь дедовское клеймо и берёшь деньги! Кто покупает у него клинок, пусть сразу и гроб заказывает!

Мы остановились одновременно. Ульф перестал вертеть головой и уставился поверх толпы, Пых поднял нос, а мерцающие усики вытянулись вперёд.

Людской поток продолжал обтекать навес, однако после каждого выкрика рядом задерживались новые зрители. Чужой позор держит человека крепче товара. Слух о случившемся к вечеру расползётся по трактирам, а через седмицу всякий заказчик вспомнит крик про дедовское клеймо и мальчишек, кующих за спиной хозяина. Я вспомнил кузницу в Оплоте, клинки в пыли и густой плевок, медленно ползущий по выщербленному лезвию. После тех слов Йорна Гуннар запил, поскольку понял: люди больше не придут. В столице слово одного человека весило меньше, хотя яркого представления посреди торговой площади могло хватить и здесь.

— Крепко он старика поливает, — проговорил Торн, остановившись рядом.

— Возможно, за дело, — ответила Эйра. — Меч бережёт жизнь. За такой товар спрос тяжёлый.

— Любой меч можно сломать, — сказал я, разглядывая обломок над головами. — Всё зависит от удара, цели и руки.

Алекс повернулся ко мне с искренним недоумением:

— Ты защищаешь халтуру?

— Мне не нравится, когда со стариками обходятся подобным образом. Спор о качестве решают с глазу на глаз, где обе стороны могут спокойно показать железо.

— Если он продолжит продавать дрянь под своим клеймом, пострадают другие, — резко возразил Алекс. — Хорошая наука ему не повредит.

Я промолчал и продолжил наблюдать. Краснолицый мужик пошёл вдоль первого ряда, совал обломок людям в руки, заставлял щупать излом и требовал, чтобы всякий убедился лично. Люди поворачивали железо к солнцу, качали головами, сравнивали его с клинками на прилавке.

— Его работа, — громко объявил кто-то. — Заплечики сведены одинаково. В Ряду так больше никто не делает.

— Три недели! — снова взревел мужик. — Тут уже вредительством пахнет! Человек берёт деньги за чужую жизнь и отдаёт железо, которое ломается в нужный час! Обходите этот навес стороной, люди добрые, и другим передайте! Пускай стоит пустой, пока у хозяина стыд не проснётся!

Толпа загудела. Невысокий мучник в запылённом переднике робко напомнил, что мастер Крепин кует сорок лет и худой славы прежде не имел. Его тут же перебил другой голос, объявивший, что сорок лет вполне достаточно и старику пора сидеть у окна с внуками.

Крепин дёрнулся и выпрямился, насколько позволяла спина.

— Сам я делаю, — сипло сказал он. — Сам держу молот, сам клещи держу, каждый день у горна стою. Мальчишки уголь носят и мехи качают. Железо я никому не отдаю.

— Раз сам, выходит, дело ещё хуже! — гаркнули из задних рядов.

Над площадью прокатился злой смешок. Старик медленно двинулся вдоль прилавка, опираясь ладонью о доски. Каждый шаг давался ему тяжело. Он протянул руку, и крикун, поколебавшись, передал обломок, предварительно оглянув толпу, словно приглашал всех оценить его великодушие. Крепин поднёс железо к глазам, повернул к солнцу, провёл большим пальцем по излому и опустил руку.

— Чужой меч, — сказал он. — Я его не ковал.

— Как это чужой? — Мужик раскинул руки и повернулся к зрителям с оскорблённым изумлением. — Я к тебе приходил! Стоял возле этого самого прилавка, выбирал, слушал твои рассказы про закалку! Память отшибло?

— Покупал, помню, — ответил Крепин. — Этот обломок принадлежал другому клинку.

— Клеймо вот оно! — крикнули из передних рядов. — Совсем стыд потерял, отец!