Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 69

— Дак Липовна принесла, пока вы за топором летали. Рисовый. На мелиссе настоянный. Крепости правда несильной, не успел едо кондиции вызреть. Но для дела подойдет. Надо будет тебе узнать про рецепт и самим потом приготовить. Звездочка сразу спросила, да Липовна не ответила. Скрыла. Нравная она! — Марыська пожевала губами.

— Ох, и нравная! — прошелестела вслед за ней Звездочка. — Старой закалки!

Она поднесла Дуне бутылочку с прозрачной зеленоватого цвета жидкостью и вздохнула:

— Я его для теплого салата задумала использовать. У Панасовны в огородике как раз молодые листочки щавеля выросли, хрусткие, свежие! И шампиньоны белыми пуговками. Настрогать их, обжарить, уксусом сбрызнуть, щавеля на тарелочку выложить, поверх грибочки и петрушечку. Хорошо бы к ним и баклажанов, и перчика. Но пока и тем что есть обойдемся…

У Дуни от такого аппетитного описания подвело желудок, и она поторопилась переключить внимание на топор — смочила тряпочку в уксусе, осторожно стала водить ею лезвию.

— Ржавь прилипшая отстань, все плохое с собой забери. На тряпочке задержись. В уксусе растворись. Да будет так. Аминь.

Дуня повторила слова несколько раз, и постепенно ткань окрасилась в рыже-коричневый цвет, а лезвие очистилось.

— Отличная работа, хозяюшка! — похвалила Марыська. — Надо будет Липовне отнести что-то в благодарность.

— Мы ей на ярмарке гостинцев купим… — Дуня положила топор в корзинку, туда же сунула свечи и осторожно поместила принесенное мышухой стеклышко.

— Монашека уже доставили, — отрапортовал от порога домовой и с заминкой добавил. — Чтой-то он совсем повосковел, хозяюшка. Как бы не опоздать.

— Типун тебе во-о-от такенный! — разгневалась коза, и домовой быстро сплюнул по сторонам да погрозил ей кулаком.

— Чегой-то сразу мне? Я-то тут при чем?

— А хоть и ни при чем — язык не распускай!

— Да просто доложиться хотел! Ситуацию обрисовать!

— И доложился, что хозяюшка вона как побледнела! А ей еще ритуал ладить!

— Хватит! — Дуня резко прихлопнула в ладоши, прерывая бесполезный спор. — Поликарп Иваныч пойдет со мной. Остальным быть здесь и не высовываться.

Не дожидаясь ответа, Дуня побежала к бане, домовой с корзинкой потрусил следом. Только в баню его не пустили. Когда Дуня вошла — из щели просунулась мохнатая рука банницы, вырвала корзинку и с грохотом захлопнула дверь.

Внутри было темно и очень тихо.

Печь не топилась.

Дуню обожгло холодом. Изо рта потянулся парок.

Монах лежал посреди комнатки прямо на деревянном полу, и когда Дуня поднесла к его лицу зажжённую свечу — тут же увидела все случившиеся с ним страшные перемены. И собранную складками кожу, и безвольно приоткрытый рот, и синие полукружья под глазами, и изменивший с багрового на синий шрам.

Кожа Монаха была ледяной и немного влажной. Сердце молчало.

— Тризну бы по нему… — шепнуло возле уха.

— Тризну? Какую еще тризну⁇ — свеча выпала у Дуни из рук и потухла.

— Поздно. — в голосе банницы прозвучало сожаление. — Его уже не поднять, хозяйка.

— Еще как поднять! — Дуня рванула на Монахе рубашку и замерла, не увидев поддерживающего в нем жизнь пояса с хевсурской вышивкой.

Кто-то намеренно забрал пояс. Украл, чтобы навредить не Монаху — а ей! В первую очередь ей!

Аглая⁈ — Дуня вспомнила, что говорили старухи Ипатьевны.

К Фиодору домой приходила Аглая. Совсем недавно, пока они с Хавронием летали за топором.

Это Аглая! Это она забрала пояс! Чтобы сорвать ритуал, чтобы…

Внутри словно взорвалось что-то — горячее, неконтролируемое, злое. Пронеслось по телу, собралось в кончиках пальцев. Если бы Аглая встретилась Дуне сейчас — вряд ли осталась бы в живых.

— Затопите печь! Расставьте вокруг него свечи! — чужим, изменившимся голосом выкрикнула Дуня, и пустота разразилась чириканьем и топотками. Жиганята моментально выполнили приказ, и Дуня, вложив стеклышко Монаху в руку, двинулась вокруг, по очереди возжигая каждую свечу.

— Шшшиии… — змеей зашипела на мрак и тлен.

— О-оохххх… — потянула прочь нависшую над Монахом тяготу.

— Фффуууу… — отогнала скопившиеся вокруг него тени.

Медленно описа́в три круга, положила топор мельника на грудь Монаху, поверх него пристроила ладони, почувствовала, как скопившийся в них жар перетекает сначала в древко, а из него в лезвие.

Когда лезвие вспыхнуло алым — подняла топор и принялась очерчивать им контуры тела лежащего, сначала по часовой стрелке, потом наоборот.

Дуня представляла, как за лезвием тянутся тонкие нити, как постепенно опутывают Монаха. Как приникают к его коже. Просачиваются под нее и исчезают.

— То, что отсечено было — по ниточкам собираю! Обратно возвращаю! Через топор передаю! Прочно закрепляю!

Дуня повторила это три раза, и, отложив топор, рассекла своим особенным ногтем кожу на груди Монаха, ровно в том месте, где осталась багровая отметина от раскаленного лезвия. Потом привычно мазнула себе по ладони и подставив руку, стала смотреть, как кровь медленно стекает в порез.

— Все мое — твоё!

Пусть сила умножится, пусть сердце вновь застучит.

Пусть жизнь в твоем теле возродится и долго продлится!

Заклятье свое ключом замыкаю.

Ключ в огне растворяю.

Да будет так!

Аминь!

Дуня поводила руками над Монахом, сгребая воздух и, слепив из него невидимый ком, подошла к печке, швырнула его в огонь.

Пламя по-человечески взвизгнуло и взметнулось вверх, рассыпая вокруг себя искры. И в то же мгновение Монах глубоко вздохнул и забился в кашле.

— Теперь позволь нам, хозяюшка! — в голосе банника звучало плохо сдерживаемое ликование. — Пропарим молодца как следует! Все хвори — немочи отгоним!

На Монаха надвинулось огромное, черное, лохматое. Заслонило его от Дуни, замахнулось пахучим травяным веником, принялось хлестать.

Дуня хотела подойти, но не почувствовала ног. Спасибо, ее подхватила банница — покрутила словно куклу, срывая одежду, а потом с головой погрузила в стоящую в углу лохань с горячей душистой водой да заскрипела нараспев:

— Вода-водица! Смой беду-худобу! Смой чужое, наговорное! Верни свое заговорное! Вода-водица! Укрепи нашу молодицу!

Дуня попыталась высвободится, но сильные руки не позволили — продолжили продирать чем-то жестким, щипать, массажировать. Сверху на голову нескончаемым потоком лилось душистое, пахнущее травами, горячее… Среди густого пара между банницей и банником юркими тенями метались жиганята, поднося новые веники и таская воду…

Дуня пришла в себя уже дома. Она сидела на лавочке рядом с Монахом, а вокруг суетились кикимора с домовым и хлевником. Под рукой обнаружилась мягкая шерстка мышухи, под боком — теплое тельце козы. Марыська что-то весело выговаривала Монаху, а он растерянно улыбался, поглаживая сопящего рядом бомку и отвечал невпопад.

— Попить… дайте… — проскрипела Дуня совсем как банница, и Звездочка тотчас же поднесла ей чашку с заваренной свежей мятой.

— Вот, хозяюшка! Мята как раз настоялась! Монашека я уже напоила.

— Напоила, — подтвердил Монах. — Только не мятой, а черти чем!

Передернувшись, он снова потер шрам и пожаловался:

— Меня словно сквозь бумагорезку пропустили. Никогда так паршиво себя не чувствовал.

— Скоро получшеет тебе. Погоди чуток. — успокоила его Звездочка и отчиталась перед Дуней. — Я Монашеку корень девясила запарила. Как ты велела, хозяюшка.

Дуня поблагодарила ее кивком.

Она хотела спросить Монаха, как он себя чувствует, но слова не шли.

— Сейчас ужин соберу! Возвращение Монаха нужно отпраздновать! — кикимора расстелила на столе вышитую скатерть, расставила тарелки и стаканы, разложила вилки с ложками. Мышуха стала ей помогать — притащила с печки чугунок с чем-то аппетитно побулькивающим.

— Клецки из творога, томленные в сметане. — торжественно объявила Звездочка. — Первый раз приготовила. По рецепту самобранки. Есть еще и холодное. Подать с горчицей?