Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 46

Печальные размышления прервало сердитое бурчание самобранки. На повлажневшей скатерке проявилось несколько снулых рыбешек и пяток здоровенных, грозно шевелящих усами раков.

— Только ноги зря ломала по окрестностям бегаючи! Хорошо хоть с водовика кой-чего стрясла. Старый скупердяй не хотел делиться, жалиться начал, что рыба почти перевелась. И старая колода подключилась. Эта, как бишь ее? Мамуся!

— Они здесь? В реке?

— Может когда-то и была река, а теперь стала лужа! — фыркнула самобранка и принялась командовать. — Так. Рыбу запечем в золе, а раков лучше бы сварить. Почему костерок до сих пор не сложили?

— Сейчас все будет, — в проем шагнул овертун с охапкой веток в лапах. — Место для костра я вам приготовлю… О! — он сглотнул при виде рябя и раков. — Откуда улов?

— От водовика, батюшка! — довольно промурлыкала самобранка-добытчица. — Уж так хотелося тебя побаловать!

— Давно я рыбы не ел…

— Вот и угостишься! Чего смотришь, Евдокия? Запали дровишки! И надо бы каструлю какую для раков-то. Может завалялась в подполье?

— Я видел только чугун.

— Так тащи его сюда, батюшка! Воды начерпаем, ушицы наварим! Травками хорошо бы еще разжиться. Ну, да и без них управимся!

Посмеиваясь, Дуня прищёлкнула пальцами и подожгла от искры сухие ветки. Это жест впечатлил овертуна, в синем глазу промелькнуло восхищение.

— Ты грейся, а я за чугуном. — протянув лапу, он осторожно поправил сползший с Дуниного плеча платок, и этот робкий жест неожиданно ее растрогал.

— Тащи все, что найдешь, батюшка! Такой пир закатим! — самобранка чихнула и принялась жаловаться на сырость. — Не стой столбом, Евдокия! Пододвинь меня поближе к костерку!

— Будешь грубить, я…

— Вас понял! — скатерка снова чихнула. — Мне бы мази какой пользительной. Чтобы в носе простуда не щекоталась. А еще лучше — в баньке попариться! У нас в Замошье лучшая в мире банька!

— В Замошье все лучшее, — согласилась Дуня.

— Это твоя деревня? — овертун вылез из ямы и поставил на землю оплетенный паутиной чугунок.

— Наша деревня! — гордо сообщила самобранка. — Ну что там, достал тару? Ее бы промыть, Евдокия!

— Забавная зверушка… — овертун потрогал когтем тканьку, и та сердито засопела.

— Лапы убери, охальник! Какая я тебе зверушка⁈

— Это скатерка. Самобранка. — объяснила Дуня, разрывая паутинную поросль на чугуне. Внутри обнаружилось несколько щепочек, свернутая в рулончик береста, иссохший почти до прозрачности сверчок и рядом — веточка с крылышком-листком и шариком на конце да клок жестких волос, обвязанный истертой бечевой.

Ахнув, Дуня осторожно извлекла находки и положила возле костра.

— Что ты делаешь? — не понял овертун, когда она принялась поглаживать их мизинцем со своим особенным ногтем и нашептывать слова пробуждения.

— Пытаюсь вернуть их к жизни…

— Их?

— Липовну и щурка. Эта веточка — прибежище кикиморы. А клочок — кусочек бороды домового.

— Они тоже из прошлого… — догадался овертун.

— Из прошлого… Да. — Дуня нежно подула на вещицы. — Давайте же, просыпайтесь. Липовна! Паисий! Я так соскучилась по вам!

Глава 20

Как не старалась Дуня, но пробудить Липовну и Паисия не смогла. Уловила мельком лишь частички их воспоминаний о прошлой жизни: груженые мешками возки, веселое перекрикивание мужиков, знакомый стукоток работающей мельницы. Увидела и Епифана Василича — постаревшего, седого, опирающегося на палку-клюку. Он, хмурясь, выговаривал что-то закутанной в длинную накидку женщине… Потом, совсем уже одряхлевший, сидел на порожке, уставившись печальным взглядом на застывшее мельничное колесо…

В конце перед Дуней промелькнуло странное сооружение без окон на мощном стволе-ноге с заколоченной ветками дверью. За одну из веток кто-то просунул высохший букетик бессмертника и прицепил веревочку с колокольчиком…

— Евдокия! Хватит с ними валандаться! Улов пропадает! — недовольный голос самобранки вывел Дуню из тоскливого оцепенения.

— Не хотят просыпаться? — овертуна скрывали тени, и Дуня не сразу разглядела его в темноте.

— Не хотят, но придется. Я от них не отстану! — Дуня бережно положила веточку и клочок бороды на траву и попросила оборотня принести воды для ухи.

— Уже. Полный чугун начерпал. Только она нехорошая.

Вода и правда пованивала тиной и тухлятиной и для готовки не годилась.

— Может, запечем рыбу на углях? — предложила Дуня после растерянной паузы. — И раков туда же отправим. Как вам такая идея?

Самобранка тут же разразилась очередной недовольной тирадой, а овертун одобрительно взрыкнул.

— Сейчас лопухов наломаю. В них рыбу завернем и закопаем в золу.

Костер почти прогорел, темнота неподвижно висела в воздухе, больше не потревоженная красноватыми бликами пламени.

С озера доносились всплески, бормотание и глуховатые смешки.

— Русалки вечерять выбрались. Скоро петь начнут. Ты бы уши заткнула. Или ведьме их чары безопасны? — овертун оглянулся от проема.

— Я им подпою, если что, — невесело пошутила Дуня, подходя к нему. — Но прежде защиту на развалины поставлю. От мизгиря, и вообще.

— Они и так под защитой. Я ж говорил.

— Одна защита хорошо, а две — лучше…

— Не пройдет сюда мизгирь. Русалки могут, да. Но ты их вроде не боишься?

— А ты?

— Мне привычно. Много раз с ними вечерял… — овертун поднырнул под разросшуюся арку из плюща, и его тут же окружили расплывчатые, чуть подсвеченные зеленым силуэты.

Дуне сразу расхотелось выходить из укрытия, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание русалок. Но было поздно — к ней уже ковыляла грузная, раздувшаяся баба, роняя капли воды с истлевших лохмотьев.

— Чур меня! Чур! Чур! — попыталась зачураться Дуня, но на русалку это не подействовало. Запрокинув голову, она взревела по коровьи, потянулась к Дуне пальцами с отслоившимися ногтями.

Не было ни полыни, ни чеснока, ни иголки с булавкой. К сожалению, успел догореть и костер.

Дуня прищипнула обычной травы, принялась катать из нее шарик, бормоча подсказанный памятью приговор:

— Кругляк качу-катаю, от дому каты откатываю, каты, подклады, заклады, приклады, глазье укосное, рванье прикосное, все беды, все напасти, всякое зло: ведьмино наваждение, злое помышление, порчу, заразу, духа нечистого, колдуна прохожего, лиха заезжего. А с ними и тебя, русалка-водяниха! Что пишу, то не сотру, пишу навек дому оберег. Аминь!

На последнем слове Дуня швырнула комочек русалке под ноги, и та, запнувшись, встала. Недовольно загудев, принялась ощупывать воздух перед собой, стараясь найти лазейку в защите.

— Чего здесь забыла? Иди уже к своим, — появившийся из темноты овертун потянул русалку из проема. Та покачнулась и, позабыв про Дуню, послушно поволоклась в сторону раздающегося с озера гиканья и ржания.

— Спасибо!

— За что? — искренне изумился оборотень, оттирая перепачканную слизью лапу о траву. — Ты и без меня с ней сладила… вот… прими листья…

Под довольное лопотание самобранки он протянул Дуне собранный букет из широченных сочных лопухов.

— Ну, наконец-то! Какая ты, Евдокия несобранная да медлительная! Завертай скорее рыбу да закапывай в золу, пока еще жар держит.

Дуня быстро и ловко обернула листьями каждую рыбешку и, пошерудив палкой в костровище, уложила их рядком, перемежая начинающими засыпать раками.

— Углей поверх нагреби! — последовало очередное ценное указание от скатерки, и Дуня послушно нагребла «углей».

Овертун с интересом наблюдал за ее действиями, но помощи не предлагал.

— Как ты смог выставить защиту от мизгиря? — Дунин вопрос застал оборотня врасплох. Поворчав, он все же решил признаться:

— Не выставлял я. Защита уже была.

— Хочешь сказать, защита осталась после… после Епифана Василича?

— Про ту защиту ничего не знаю. Нынешнюю выставила она.

От вложенной в последнее слово ненависти Дуня вздрогнула. Переспросила непонимающе: