Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 45

— Не было здесь никакого человека! Развалины давно мой дом. Никто к ним не приходил!

Возразить Дуня не решилась и поинтересовалась, как сейчас выглядит мельница.

— Нет ее больше. Остались развалины. Время ничего не щадит… — овертун чуть наклонил голову и рыкнул. — Уходи. Ночью здесь неспокойно. Поднятого колдуна встретить можно.

— Мизгиря! — помимо воли вырвалось у Дуни, и овертун прищурил человеческий глаз.

— Мизгиря. Ты знаешь о нем, дева?

— Знаю. Я видела его в прошлом. Это… это долгая история…

— В прошлом? — в горле овертуна заклокотало. — Но ты человек… нет… погоди…

Он наклонил вперед огромную голову, жадно втянул воздух, крошечный медвежий глаз медленно залило красным.

— Ты… ты… ведьма! — овертун полоснул по воздуху когтями, и сквозь шерсть тускло взблеснули широкие звенья браслета.

Дуня отпрянула, упершись спиной в тугое сплетение ивовых веток. Бежать было некуда. Да она и не успеет убежать.

— Ты ведьма! Ведьма! Ненавижу!..

Из оскаленной пасти овертуна потекла слюна, шерсть на загривке поднялась дыбом, синий глаз помутнел.

— Я — ведьма! — Дуня выставила перед собой ладони с искрящимся огненным шаром. — Я пришла с миром! Не стоит меня злить!

— Тебя? Злить? — овертун задрал голову и взревел. — Злить! Ее — злить!!

— Чего орешь на деву, идолище лесное? — неожиданно бодро осведомилась из кармана скатерка. — Радоваться должен, что ведьму повстречал! Она секрет знает, как тебя обратно превратить!

Рев оборвался.

— Ты можешь меня обратить в человека? — овертун хрипло выдохнул, и на Дуню повеяло терпковатым можжевеловым духом. Она полагала, что оборотни должны пахнуть иначе — звериным смрадом и кровью убитых жертв.

— Я не ем сырое мясо… — клацнул зубами овертун. — Корешки, травы, ягоды, мед…

— Пища вегана! И правильно! К чему себя травить! — затараторила скатерка. — Зеленушка улучшает метаболизм, в ягодах много витаминов…

— Не ешь мясо? — изумленно повторила Дуня, и внутренний голос назидательно пояснил: «Если оборотень съест сырое мясо, то больше никогда не обратится в человека. Тебе следует поднатаскаться в теории!»

— Не ем… — овертун медленно обвел Дуню взглядом, и она слегка покраснела. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Я… да, могу приготовить молоко на росе. Если очень попросишь! — не зная, куда давать руки, Дуня поправила косу и вдруг подумала о том, что на ней надето мятое платье с чужого плеча, что волосы слиплись после блужданий в киселе, что кожа на лице обветрена, а ладони в волдырях и рубцах.

— Ну, ты даешь! — восхитился внутренний голос. — Интересно, кто-нибудь еще смущался от разговоров с оборотнем?

Немедленно захотелось отвесить себе пинка.

Монах в беде, а она стоит здесь и распинается перед этим… этим… Робин Гудом!

Дуня очень любила старые фильмы, и если Монах был для нее живым олицетворением красавца-менестреля, то овертун человеческой своей половиной напомнил грубоватого, хриплоголосого артиста, сыгравшего благородного предводителя разбойников. Поскольку это был совсем не ее типаж, название фильма она позабыла. Кажется, там упоминались стрелы.

— Чего стоим? Чего ждем? — сварливый голос самобранки прервал затянувшееся молчание. — Сам же говорил, что колдун где-то рыщет!

— Идите за мной! Я развалины защитным кругом обвел. Туда не пролезет. — овертун двинулся вдоль ивняка. В одном месте заросли слегка поредели, и можно было попробовать пробраться на ту сторону. Оборотень с легкостью раздвинул ветки и придержал их, пока Дуня лезла по узкому тоннелю.

Заходящее солнце окрасило развалины алым. Дуня смотрела на печальные следы разрушения, а перед глазами вставала иная картина — речка с перекинутым через нее мостом, мельница, сложенная из потемневших бревен, мерно крутящееся колесо, тихий плеск воды.

От речки осталось заросшее ряской озерцо, от мельницы — несколько гнилых бревен, почти неприметных среди кустарника и деревьев. От избы чудом сохранилась одна стена, сплошь увитая неизвестным Дуне вьющимся растением. Крепкие стебли лианы перекинулись и на кусты, и на проросшие сквозь остатки фундамента деревья, и кто-то, наверное, сам овертун, оборвал несколько плетей, устроив что-то вроде прохода.

Дуня шагнула туда с затаенной надеждой, и разочарованно выдохнула при виде заросшего травой прямоугольника, крышей которому служили кроны деревьев, а стенами — стволы и несколько прогнивших бревен.

Время уничтожило все. Давно сгинул мельник и его обретенные помощники. Нет больше в озере водовика, и русалок во главе с Мамусей…

Горло сдавило спазмом. Сделалось обидно и горько, словно Дуня потеряла дорогих сердцу людей.

— Как грустно смотреть на все это… Епифан Василич был хорошим человеком и хорошим хозяином. И умел чаровать.

— Епифан Василич? Ты знала мельника?

— Знала. Я же бывала здесь… — Дуня поняла, что дрожит и обхватила себя за плечи, пытаясь согреться.

— Вот, возьми! — овертун стащил пристроенную на ветке цветастую тряпку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся платком, встряхнул и протянул Дуне.

— Откуда здесь платок?

— Не знаю. Валялся в подполе…

— Подпол сохранился⁈

— Как сказать. Осталась яма, там в углу. Я прикрыл ее ветками.

— Там был только платок? — Дуня посмотрела в угол.

— Там завалы хламья. Истлевшие мешки, битая посуда, мышиные гнезда в тряпках.

— А топор?

— Топор?

— Да. У мельника был особенный топор! Он давал власть над водовиком, помогал охранять это место.

— Ты правда была в прошлом?

— Была. Попала туда через зеркало.

— Это как? — синий глаз овертуна удивленно распахнулся, и Дуня кратко пересказала свои приключения, не упомянув лишь о богинке и о родстве с мизгирем.

Оборотень слушал молча, не перебивая, и задал всего один вопрос:

— Ты ищешь здесь его? Монаха.

— Да. Он попытался отвести от меня неприятности и… пропал!..

— Сиротинушкой меня оставил! Была при хозяине, а стала сама по себе… — просипела самобранка жалостно и вдруг пожаловалась на холод. — Вы бы что ль костер запалили! Все косточки ревматизмом свело!

— Я… не люблю огонь… — нехотя признался овертун. — Но если вы хотите…

— Хотим. Пожалуйста. — Дуня кивнула, и он вышел в ночь, пообещав собрать что-нибудь подходящее для розжига.

— А оборотень ничего муЩина. — мечтательно вздохнула скатерка. — Чем-то на хозяина похож. Только голос погуще, попредставительнее.

— Не похож!

— Да ладно! Такой же порядочный, как и хозяин. Вон как с тобой любезно разговаривает. За дровами побежал. А мог бы — ам — и съесть! Не подавиться.

— Оборотни не едят мяса.

— Еще как едять. Голод и не то сделать заставит. Но наш-то точно не ел. Потому как хочет в себя возвернуться.

Наш.

Дуня усмехнулась. Самобранка явно была очарована овертуном. Со своим отношением к оборотню Дуня еще не определилась. Было в нем что-то особенное, во взгляде может быть, или в голосе. Что-то необъяснимо притягательное — и от того немного тревожащее.

— Я, знаешь, хочу по окрестностям порыскать, сообразить вам съестного. Ты расстели меня на земле и помолчи. — неожиданно попросила самобранка. Дуня выполнила просьбу, а потом запоздало подумала о том, что нужно оградить развалины защитным ритуалом. Если мизгирь бродит ночами, то может заявиться и сюда. Дуня не сомневалась, что он с легкостью почует ее и придет, поэтому решила подготовиться к возможной встрече. Овертун обмолвился, что позаботился о защите, но лучше подстраховаться.

Пепел можно будет взять из костра, заклятку — придумать. И хорошо бы еще проверить в подполе — не осталось ли травы от мельниковых сборов. Хотя что там сохранится за столько-то веков!

Дуня вздохнула, вспомнив, как врачевала мельнику головную боль, напущенную мизгирем, как помогала вызволить от водовика его топор. Вспомнила и Липовну, угощавшую ее пареной репой, и щурка Паисия с бородой, заплетенной в косички. Где-то они теперь? Сгинули вслед за мельником или перебрались в какой-то другой дом?