Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 40

— Все свои на местах. Кого на ночь глядя принесло? — недовольно осведомилась Марыська, а с той стороны глуховато попросили: «Открывайте! Важное скажу!»

— Фима, ты что ль? — коза приоткрыла дверь, и в щель змеей протиснулась встрепанная соседка. Ошалело оглядевшись, направилась прямиком к Дуне и выпалила ей в лицо: «Пока ты тут ерундой занимаешься, Аглайка твои следы в печке сушит! Я самолично видала, как она их поутру из земли вырезала! Вы как раз наладилися куда-то, так она по свежей грязи и сработала. Прими меры, хозяйка, пока поздно не стало!»

Глава 17

Тётка Фима возбужденно восклицала и размахивала руками, а Дуня смотрела за нее — на притаившуюся у порожка тщедушную фигурку. Та казалась сотканной из теней и пыли, ярко выделялись лишь круглые глаза-пуговицы, прожигающие Дуню неприязненным взглядом.

— Предал! Предал! Предал! — поскрипело в голове. — Обокрал и предал! Надсмеялся!

— Нет… — прошептала Дуня, отказываясь принять очевидное. — Нет! Нет! Это не так!

— Так, так, так! Предал, предал, предал! — голос злорадно захихикал. — Обокрал и сбежал! Ему на тебя плевать, плевать, плевать!

— Нет… Он не мог… он не такой! — проскулила Дуня, пытаясь убедить в этом не голос — себя. Она вдруг почувствовала себя маленькой и никому ненужной девочкой, против которой ополчился весь мир.

Все опасения, все мысли про Монаха, которых она страшилась и подавляла, прорвались из глубины — и голос смаковал их, упиваясь ее растерянностью и болью.

— Плевать, плевать, плевать! — слова жалили как разъяренные пчелы, и не было сил, чтобы отбиться от них.

Помощники в замешательстве топтались возле Дуни, не понимая причины ее слез, а Марыська уже тащила из угла веник. Плюхнув его к Дуниным ногам, прошептала:

— Мети мусор за порожек, хозяюшка! Чтобы кумушница у нас не задержалась!

— Разглядела! Разглядела! — голос внутри головы недовольно скрипнул, и застрявшая на порожке фигурка метнулась к печи.

— А ну, брысь! — Поликарп Иваныч метнул в нее кепку, и пойманная в ловушку кумушница завизжала.

— Ты нарочно к нам под ночь явилась? Нарочно кумушницу на подоле притащила? — возмущенная Марыська наддала Фимке по коленям.

— Да я… да что ты! Как можно-то! Помочь хотела, вот и прибежала к вам! Не видала я никакой кумушницы… ой! — Фимка с размаху плюхнулась на лавку. — Не слушай её, хозяйка! Я только помочь…

— Куда ее девать, хозяюшка! Может, в печке сожжем? — домовой подпихнул шевелящуюся кепку, и сердобольная Звездочка укоризненно ахнула.

— Какая там печка! Мы задо́хнемся от вони! — отвергла его предложение Марыська. — За порожек выметай, хозяюшка. И хорошо бы с наговором.

Дуня послушно принялась мести, а губы уже шептали подходящие случаю слова: «Катись катаньем доля худая, разлучница-кумушница, катись — не тянись, у порога не крутись, за крыльцо не цепляйся, на воротах не виси! Песнь лешова, воронья подмога, катись от порога! Аминь».

— Хорошая кепка была, — вздохнул Поликарп Иваныч, провожая глазами исчезнувшую за порожком кепку.

— Не жалей! Вот поедем на ярманку — хозяюшка тебе новую купит! Побольше и покрасивше! — уверенно заявила коза. — Надо бы еще и серп у кузнеца раздобыть да над дверями воткнуть для защиты. Кумушница вертка да хитрюща! Не заметишь, как ум заморочит, пойдет напраслину нашептывать, волнения и страхи вызывать.

— Где ты у нас кузнеца видала? — вступила в разговор Фимка, но была прервана возмущенной Марыськой: 'А тебя не спрашивают! Признавайся — зачем сбрехала про следы? Кумушницу хотела к нам подселить? Хозяюшку пустой тоской извести⁇

— Не сбрехала! Не сбрехала! — перекрестилась тётка и испуганно зыркнула на Дуню — не обозлится ли.

— Почему сразу не пришли? — Дуня склонилась над съежившейся Фимкой и попросила почти ласково. — Не надо меня обманывать, тётка Фима. А то ведь могу и сорваться.

— Узнаю прежнюю хозяюшку! — Марыська возликовала. — Отошла наконец-то от окаянного похода! А то ведь быдто другая сперва была. Поробче́е да понереши́тельнее.

— И правда другая… отошла… в себя возвернулася! — невпопад подтвердили домовой с кикиморой. И даже мышуха отвлеклась от мисочки с сухофруктами, чтобы повнимательнее оглядеть Дуню.

— Ты, Фимка, с хозяюшкой не играй! Признавайся про след!

— Признавайся! Признавайся! Рано или поздно, но правда вылезет.

Фимка дернула завязки платка и прошептала на всхлипе:

— Есть такой грех. Соврала. Мой то след, хозяйка. Мой. Поругались мы с Аглаей, и она…

— Для чего тогда этот спектакль?

— А чтобы ты в помощи не отказала! Чтобы сама пошла и след забрала!

— Разве хозяюшка в помощи кому-то отказывала? — возмущенно загалдели помощники, а Марыська прищурилась насмешливо: «Ненатуральный получился у тебя спектакль, актерка недоученная. Тон не тот взяла! Да еще и кумушницу на подоле принесла!».

— Не специально я! Она сама привязалась! — Фимка снова перекрестилась. — Фиодор кумушницу у себя в огороде видал, хотел тебе, хозяйка, утром об том доложиться! А она, вишь, сама пришлепала. А я…

— Когда Аглая вырезала ваш след?

— Сегодня и вырезала. Сама я этого не видала. Узнала от Панасовны.

— И за какие такие прегрешения?

— Приходила за себя агитировать. Против хозяйки, значит. Ну, я и послала не подумавши. Аглая страсть какая злопамятная!

— У змеюки жала нету. Аглайка может только пугать. — Звездочка передвинула что-то в духовке, и Поликарп Иваныч принюхался.

— Сладимым пахнет. Поспела каша-то?

— Поспела. В ней, хозяюшка, крупа да сухофрукта. У Виринейки давеча Минька целый мешок на старый самовар выменял. Всей деревне раздал. Раньше то хрукту сюда не пускало.

— Свежую хрукту хочу! — оприходовавшая угощение мышуха принялась облизываться.

— Будет тебе и свежая. Деревья вот вот в цвет уйдут!

— Варенья наварим, — мечтательно проговорила Фимка и осеклась, вспомнив, зачем пришла. — Так что со следом-то делать? Иссушит же меня хворобьё!

— Аглая силы не имеет…

— Не имеет, хозяюшка. — подтвердила Марыська. — Да разве ж это ее остановит? Проведет обряд по писанному — только все хуже попутает! От незнания да неумения много нехорошего наворотить можно! Боюсь, тогда Фиме не помочь.

— Не помочь… — Фимка обесцветилась от страха. — Пропаду ведь счастья не познавши! Мы с Минькой обжениться решили! А тут…

— Не пропадете. Сейчас заберем ваш след. — Дуня с сожалением оглянулась на выставленные на столе зеркала. Затягивать с ритуалом не хотелось, но прежде следовало забрать у Аглаи Фимкин след, пока тот полностью не высох.

— Надо было самой за ним сходить — да забоялась. Вот и решила к тебе за подмогой обратиться. — продолжала бормотать Фимка, наблюдая, как Дуня укладывает в корзинку свечу, коробок со спичками, иссушенную до хрупкости жабью шкурку. Шкурку притащил с чердака Хавроний, сообщив, что запасу больше не осталось.

— Ничего! Дела разгребем — новых жаб наловим. Распотрошим — и в печь. — Марыська преисполнилась энтузиазма. — Еще бы змеиных голов насушить до кучи. Уж больно хороши они в чаровстве!

— Поликарп Иваныч, черпни мне золы… — Дуня протянула домовому кулечек.

— Сделаем! — заторопился тот. — У меня в подпечье на всякий случай отложено немного.

— Зачем тебе зола, хозяюшка? — удивилась коза. — На месте шкурку спалишь и пеплом после в Аглайку кинешь! Иначе ведь жабья порча не сработает.

— Я не собираюсь портить Аглаю. Я собираюсь ее напугать.

— Тебе бы от излишней доброты средство какое выписать. Нашла кого жалеть! Аглайку! — фыркнула коза.

— Я ее не жалею… просто не хочу множить зло!

— Понадобится — и придется помножить! Как иначе с вредителями поступать-то? Должность твоя обязывает, хозяюшка!

Дуня от спора воздержалась и, упаковав в корзинку кулечек с золой, отправилась вместе с Фимкой к Аглае. Марыська увязалась следом, заявив, что «будет их сберегать».

— Кумушница где-то рядом ошивается! Так я полынькой на нее, полынькой! Чтобы от её резкости сникла! Да и по темному много кто тут шорохается. Без охраны тебе никак!