Проклятый Врач. Том II (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 1

Проклятый Врач. Том II

Глава 1

Стоимость нервов

Просыпаться в реанимации своей же клиники — опыт, который я никому не пожелал бы. Ну, разве что Дмитрию Борисовичу, да и то в качестве профилактики от высокомерия. Это унизительно, знаете ли. Лежать на спине, прикованным к аппаратам, в то время как твоя империя, пусть и маленькая, захлебывается твоими же приказами.

Запах. Господи, этот запах. Йод, хлорка, старческий пот и едва уловимая нота перезревших груш — будто кто-то спрятал в шкафу забытый фрукт, и он медленно гнил неделями. Я узнал бы этот коктейль где угодно. Палата интенсивной терапии. Мой личный ад на земле, только теперь я не чертов хирург, а просто пациент с браслетом на запястье. Холодный пластик впивался в кожу, цифры на нем казались клеймом.

Примечательно, что первым делом я попытался пошевелить ногами. Инстинкт, рефлекс, проверка базовых систем. Я даже не столько хотел почувствовать движение, сколько услышать внутренний голос моего хирургического мозга: «Всё в порядке, система функционирует». Ноль реакции. Абсолютный ноль. Ни боли, ни холода, ни мурашек. Просто ничего. Как будто нижняя половина моего тела осталась в той проклятой палате, растворившись в черном пепле вместе с обсидиановым столом.

Я даже не испугался поначалу. Мой хирургический мозг, натренированный на экстренные ситуации, просто выдал сухую сводку: паралич нижних конечностей. Тотальный. На фоне этого диагноза остальные мелочи — сухость во рту, металлический привкус, тяжесть в груди — казались несущественными.

На первый взгляд, всё было предсказуемо. Спинальный шок. Это классика, когда речь заходит о тяжелых травмах позвоночника. Организм впадает в ступор, нервная система блокирует сигналы, чтобы не убить хозяина от болевого шока. Я лежал, смотрел в побеленный потолок с трещиной в углу, напоминающей русло высохшей реки, и уговаривал себя, что это просто шок. Что через пару дней рефлексы вернутся. Что пальцы на ногах снова согнутся.

Но я ведь был не просто пациентом. Я был чертовым диагностом. И моим пальцам на левой, мертвой руке, никто не давал никаких гарантий. Более того, сама эта рука, скрытая под плотной черной повязкой, казалась мне сейчас главной уликой — вещественным доказательством того, что я перешел черту, за которой медицина бессильна. Я помнил, как скальпель входил в ткань, как аномальная масса сопротивлялась, словно живая, как она тянулась за лезвием тонкими нитями, будто не хотела отпускать.

Дверь в палату приоткрылась. Сначала просунулась голова интерна Паши — бледная, потная, с глазами побитого щенка. Увидев, что я моргаю, он судорожно кивнул кому-то в коридоре и исчез, словно его засосало в пылесос. А на его месте возник Лёха.

Мой верный друг, заместитель и по совместительству главный поставщик нервных тиков в моей жизни выглядел так, словно провел ночь в барабане стиральной машины. Волдырь на шее уже покрылся глянцевой коркой, рубашка помята так, будто он спал в ней прямо на столе в ординаторской, галстук болтается где-то в районе пупка. В руке он сжимал стакан с кофе, который, судя по оттенку жидкости и отсутствию пара, остыл еще во времена динозавров.

— Очнулся, начальник, — хрипло выдал он, плюхаясь на стул возле кровати. Голос дрожал. Не от холода, нет. От запредельного облегчения, которое он изо всех сил пытался замаскировать под привычную хрипотцу. — А мы тут, знаешь ли, чуть не начали делить твой кабинет. Я уже присмотрел твой кожаный стул. Очень удобно для спины, между прочим.

— Даже не думай, — просипел я. Горло было сухим, как наждачка, каждое слово царапало изнутри. — Твоя спина не выдержит моего авторитета. И вообще, где я?

— В своей же берлоге. Реанимация, третья палата. — Лёха сделал глоток остывшего кофе и скривился так, будто попробовал уксус. — Ничего, что горизонты не пополняем? А то у меня премиальные сгорят.

Я попытался усмехнуться, но вышло что-то среднее между кашлем и стоном. «Горизонты» — наше внутреннее кодовое слово для «пациент скорее мертв, чем жив». Чёртов юмор морга, который помогал нам не сойти с ума, когда мы видели слишком много безнадежных случаев.

— Как клиника? — спросил я, глядя в потолок. Спрашивать было страшно, но не знать — еще страшнее.

— Стоит. Дрожит, но стоит. Дмитрий Борисович с утра оббежал все этажи, лично проверял крепления потолочных панелей. Поседел окончательно, выглядит как дохлый пудель. — Лёха наклонился ближе, понизив голос. — Слушай, мы тут с Лизой легенду придумали. Официальная версия: ты, как полный идиот, решил ночью проверить освещение на черной лестнице, оступился и рухнул с третьего этажа на пролет. Ушиб спинного мозга, множественные переломы… ну и так далее, по списку. Морозов своих ребят уже проинструктировал, они подтвердят, что снимали тебя с перил.

Падение с лестницы. Банально. Скучно. Зато статистически вероятно. Хирург, работающий на износ, не смотрит под ноги. Это я мог купить. А вот правду — что меня пригвоздили к полу проклятые иглы, а потом я сам себе перерезал нервы, чтобы не стать ходячим мертвецом, — эту правду не принял бы ни один судмедэксперт в мире. Разве что Козлов, да и тот бы попросил увеличить дозу галоперидола.

— Сойдет, — выдохнул я. — Где Лиза?

Лёха отвел глаза. Это был плохой знак. Лёха умел врать президентам корпораций и бандитам с ломами, но передо мной его покер-фейс рассыпался, как дешевый гипс.

— Она на посту. Меняет капельницы. Сказала, что ты должен лежать и не дергать извилинами.

Дверь снова открылась. На этот раз бесшумно, как в дешевом фильме про ниндзя. Вошла Лиза.

Она была в свежем халате, волосы собраны в тугой пучок, но никакая идеальная форма не могла скрыть того, как она вымотана. Её плечи были напряжены, словно она держала на них невидимый груз. Её глаза были красными. Не от аллергии, не от недосыпа. Она плакала. Моя непробиваемая, железная Лиза плакала, пока я дрых в наркозе. От этой мысли в груди что-то неприятно сжалось, как будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Она подошла к кровати, не глядя мне в лицо. Проверила пульс на правой руке — живой, человеческой. Затем перешла к левой. Моей персональной улике. Руку от плеча до кончиков пальцев скрывала плотная черная повязка, но мы оба знали, что под ней. Холодная, твердая плоть, не имеющая ничего общего с человеческой анатомией. Лиза коснулась повязки. Её пальцы были идеальны, тверды, как у ювелира, но я видел, как едва заметно дрогнула её ключица — единственный признак того, что она не железная.

— Как мы себя чувствуем, Александр Сергеевич? — спросила она стандартным медсестринским тоном. Голос ровный, как стрела. Если не смотреть на её красные глаза, можно подумать, что она спрашивает о давлении.

— Как реаниматолог, который провел смену без перерыва на обед, — ответил я, пытаясь поймать её взгляд. — Лиза. Посмотри на меня.

Она подняла голову. В её серых глазах плескалось столько всего — страх, облегчение, злость и какая-то новая, незнакомая нежность, которую она обычно прятала за сарказмом.

— Ты идиот, — сказала она тихо. — Ты безответственный, саморазрушительный идиот.

— Я помню, ты уже говорила. В скорой. Кажется, там было еще слово «сукин сын».

— Я имела в виду каждое слово. — Лиза поправила скорость капельницы, движения были точными, автоматическими. — Если ты еще раз попытаешься играть героя и умрешь у меня на руках, я лично вскрою твой череп и посмотрю, есть ли там мозги.

— Угрожаешь главному хирургу? Это статья, Лиза.

— Сейчас, ты не хирург! Ты пациент, который лежит в палате, где команду я!

Она развернулась и вышла, оставив после себя запах антисептика и чего-то горького, цветочного — наверное, её духи смешивались с больничным воздухом, создавая этот странный, почти болезненный аромат. Лёха присвистнул.

— Ого. Мурашки по коже. Она тебя, похоже, сильно…

— Закрой рот, Лёха, — буркнул я, но чувствовал, как уголки моих губ нещадно пытаются растянуться в улыбке. Живой. Я еще мог чувствовать эмоции. Это уже было победой.