Проклятый Врач. Том II (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 2

Следующие несколько часов я провел в обществе аппаратуры и собственных невеселых мыслей. Меня катали на МРТ. Процедура, которую я сам назначал сотни раз, теперь стала для меня пыткой. Узкая труба, стук магнитов, и я — как сосиска в пластиковой упаковке, не способная даже пошевелиться. Каждый удар аппарата отдавался в голове, словно кто-то бил молотком по вискам. Я закрыл глаза и пытался абстрагироваться, но вместо этого видел перед собой те самые аномальные волокна, которые тянулись из моей руки, словно щупальца.

Результаты мне принесли к вечеру. Их принес Виктор Петрович, наш ведущий нейрохирург. Старый, седой, с руками, которые могли починить мозг муравья. Он смотрел на меня с тем особенным выражением сочувствия, которое врачи приберегают для безнадежных случаев. Взгляд, который говорит: «Мне жаль, но медицина здесь бессильна».

— Саша, — начал он, кладя пленки на стол. Голос мягкий, как вата. — Я смотрел. Мы все смотрели. Консилиум был единодушен.

Я потянулся к пленкам. Моя правая рука слушалась, хотя и дрожала от слабости. Я поднес снимок к свету у окна. И мое сердце, пережившее атаку проклятой массы, на секунду замерло.

На снимке спинной мозг терялся в плотном ореоле патологического сигнала на уровне Th10 — как кабель, перерубленный в темноте. Для нейрохирурга это приговор: проводимость прервана, ткань необратимо повреждена. Я видел эти тени, эти размытые границы, и мой профессиональный взгляд не оставлял места для надежды. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома.

— Полный паралич нижних конечностей, — тихо сказал Виктор Петрович. — Спинальный шок пройдет, но тонуса не будет. Саша… прости. Тебе придется привыкнуть к инвалидному креслу. Мы подберем лучшую модель, современные протезы…

Я не слушал. Я смотрел на черную пустоту на снимке. Мой мозг, мой аналитический аппарат, отказывался принимать реальность. Я — хирург. Я стою на ногах по двенадцать часов за операционным столом. Мои руки — это мое оружие, но мои ноги — это мой фундамент. Без фундамента хирург превращается в калеку, который может только давать советы.

— Спасибо, Виктор, — голос мой был чужим, деревянным. — Можешь идти.

Он ушел, оставив меня наедине с моим приговором.

К вечеру клиника затихла. Суета схлынула, остались только дежурные сестры и редкие стоны из палат. Я лежал, уставившись в потолок. Левая рука, спрятанная под повязкой, ныла тупой, фантомной болью — как будто нервы помнили, что должны передавать сигналы, но не знали, куда их посылать. Ноги… ног не было. Я закрывал глаза и пытался представить, как шевелю пальцами. Ничего. Абсолютная пустота, словно кто-то ампутировал половину моего сознания.

Что характерно, именно в моменты глубочайшего отчаяния организм решает подкинуть сюрпризов. Дверь в мою палату снова скрипнула. Я уже подумал, что это Лиза пришла проверять капельницы, но это была не она.

Анастасия.

Эта женщина была ходячей катастрофой с медицинским справочником в голове и садистскими наклонностями. После того, что она пережила в коридоре — атаки её личных демонов, что обернулись для неё сексуальным фетишем, — её должны были перевести в психиатрическое отделение. Но нет. Анастасия стояла в дверях, опираясь на косяк, в легком халате, который едва скрывал её колени. Волосы были распущены, на губах — пятна от засохшей помады, а в глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный блеск.

— Доктор Ким, — протянула она, подходя к кровати. Её шаги были неуверенными, качающимися, как у кошки, которая перебрала валерьянки. — Я слышала, вы упали. Какая жалость. Какая… несправедливость.

— Анастасия, — вздохнул я. — Вам полагается постельный режим. И седативные. Большие такие седативные, размером с кулак.

— О, не будьте занудой, Саша. — Она села на край кровати. Слишком близко. Её бедро коснулось моего, но я ничего не почувствовал. Только визуальный контакт. — Я просто хотела убедиться, что вы не сломались окончательно. Знаете, есть что-то невероятно притягательное в сломанных могущественных мужчинах. Вы теперь как раненый волк. Беспомощный, но всё ещё опасный.

Она протянула руку и провела пальцем по моей щеке. Её прикосновение было горячим, почти обжигающим. Я резко повернул голову, убирая лицо от её пальцев. Это не испугало её, а только раззадорило. Анастасия улыбнулась, обнажая зубы, и наклонилась ко мне так, что я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом больницы и чем-то сладковатым, гнилым.

— Я представляла вас в цепях, Саша. В бессилии. Но реальность… реальность гораздо горячее моих фантазий. Ваши глаза. В них столько боли. Я бы хотела выпить эту боль.

— Вы сумасшедшая, — констатировал я без тени сомнения. — И я лично выпишу вам направление на принудительное лечение, как только встану.

— Если встанете, — поправила она шепотом, и её палец скользнул по моей шее вниз, к ключице. — Говорят, ваши ноги мертвы. Как жаль. Какая трогательная уязвимость. Кто будет защищать грозного доктора Кима, когда он не может даже убежать? Может, мне стать вашими ногами? Или вашими руками? Я могу быть очень… послушной.

Её палец добрался до повязки на моей левой руке. Она коснулась черной ткани, и я увидел, как её зрачки расширились. Она чувствовала. Чувствовала ту тьму, что скрывалась под бинтами. И эта тьма её возбуждала. В этот момент я заметил, как у неё дрожат пальцы — мелкая, почти незаметная дрожь, которая выдавала её напряжение.

— Убирайтесь, — прорычал я, используя тот самый тон, от которого интерны писаются в штаны. — Немедленно. Пока я не вызвал охрану.

Анастасия хихикнула, но отстранилась. Она поднялась, одёрнула халат и посмотрела на меня с высоты своего роста.

— Вы позовете меня, Саша. Когда останетесь один в темноте со своим бессилием. Вы позовете, и я приду. Я всегда прихожу к тем, кто падает.

Она развернулась и выплыла из палаты, оставив после себя тошнотворный шлейф возбуждения и безумия. Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От отвращения. И от осознания того, что в её словах была доля правды. Я беспомощен. Если она решит вернуться и закончить начатое её галлюцинациями, я не смогу даже лягнуться.

Но на этом вечер сюрпризов не закончился. Не прошло и десяти минут, как в палату вошел Морозов.

Мусорщик выглядел так же, как и вчера. Побитый, мрачный, отглаженный, словно бетонная плита. Он закрыл за собой дверь, подошел к моей кровати и молча положил на тумбочку свинцовый контейнер. Тот самый, в который вчера упрятал осколок.

Только сейчас контейнер выглядел… больным. Свинец, который был матово-серым и гладким, пошел пузырями. Металл оплыл, словно его подержали над горелкой. Крышка была деформирована, из-под неё сочился слабый, еле заметный белесый свет. От контейнера шёл жар, даже сквозь свинец я чувствовал вибрацию — как будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

— Красота, да? — хрипло сказал Морозов, кивнув на коробку. — Эта хрень расплавила свинец за сутки, Ким. За одни чертовы сутки. Термоядерная реакция в миниатюре. Мои парни чуть в штаны не навалили, когда она начала плавить стол в камере хранения.

Я уставился на контейнер. Четвертый осколок. Чистый фрагмент. Тот самый, от которого система предостерегала меня. Который вызвал бы необратимую мутацию. И который сейчас медленно прожигал себе путь сквозь металл и реальность.

— Что вы с ним сделаете? — спросил я, чувствуя, как пересохло во рту.

— А хрен его знает, — честно ответил Морозов. — У меня инструкций на этот счет нет. Обычно мы их изолируем в бетоне, закапываем на дне океана или взрываем. Но это… это другое. Он не хочет изолироваться. Он ждет.

— Кого?

Морозов посмотрел на меня. Долго, оценивающе. Как смотрят на бомбу с часовым механизмом, к которой вот-вот подведут провода.

— Тебя, Ким. Эта дрянь резонирует с твоими анализами. Кровь, которую Лиза сдавала вчера на экспресс-тест — она светилась в темноте. Рядом с этим контейнером. Твоя проблема, Ким. Ты создатель этого мусора, ты и разбирайся.