Кот-дракон - Бёрч Саманта - Страница 2

– И эти волосы! – пробасила прабабушка Этельба, явно войдя во вкус; ее самая огромная и зеленая бородавка угрожающе задрожала. – Рыжие локоны едва ли создают… подходящее… мистическое впечатление! – И тут ее голос взлетел до вопля, будто старушку смертельно ранили: – И даже не говори мне о косах!

В более впечатлительном возрасте слова прабабушки Этельбы мучили бы разум Алоуиши еще целую неделю. Однако теперь, переступив порог тридцатилетия, она была выше этого. Будучи рассудительной, зрелой ведьмой, она приняла логичные меры предосторожности, вырезав на тыкве, временном вместилище души ее дорогой почившей прабабушки, морду кролика.

Инстинктивно потянув свободной рукой за кончик одной из двух объемных косичек, Алоуиша моргнула… выдохнула и выдавила легкую улыбку. Затем снова сосредоточилась на том, чтобы вырезать лицо на тыкве в зеленую и кремовую полоску как можно более симметрично: пока она, направляя нож палочкой, делала идеальный маленький круг для правого глаза, левый наблюдал за ней. Следом она увела палочку чуть ниже глаз, чтобы нож завис точно между ними; еще одно крошечное движение, легкий взмах по очертанию полумесяца и резная мордочка тетушки Мэдж готова.

– Спасибо, милая, что так быстро! – воскликнула тетя Мэдж, заливаясь безудержным смехом. – А то жуть как щекотно!

Остальные в ряду – с вырезанными и невырезанными лицами – вздохнули и зашевелились, пытаясь отдалиться от новоприбывшей тыквы. Тетя Мэдж слыла болтушкой и сплетницей, а в сорок с небольшим и вовсе забросила колдовство ради безмятежной жизни в роли владелицы паба. С тех пор все единодушно решили: каковы бы ни были причины столь неразумной смены образа жизни, это вполне может оказаться заразно.

– А ТЕПЕРЬ! – внезапно завопила прабабушка Этельба, будто собираясь одной только силой голоса противостоять тому, что поразило тетю Мэдж. – САМОЕ ВРЕМЯ поговорить о твоем ФАМИЛЬЯРЕ!

Примерно в этот же момент Алоуиша осознала, что лучше засунет голову в ведро с пометом куролиска, чем останется здесь, потому она встала, убрала нож в аккуратно сшитый пояс для инструментов и спрятала палочку в карман, напоследок стряхнув пыль и траву с юбки.

Однако прабабушка Этельба не собиралась так просто отпускать правнучку, пока не «закончит с ней».

– Ведьмина… – многозначительно произнесла бородавчатая тыква и посмотрела Алоуише прямо в глаза с таким напором, что та вынуждена была отвести взгляд. Алоуиша знала, какое слово последует дальше, завершая фразу, которой в долине Корнепут страшились все, кто обладал магией, – подмога.

Для непосвященных фраза «ведьмина подмога» звучала довольно безобидно, как избитое клише, которым измученный родитель мог пригрозить ленивому ребенку. Но для коренных жителей долины эти слова обладали особой силой: если кратко, они говорили о благословении – или нет – даром магии.

Для тех, кто родился без дара, выражение означало, что их услуги не требуются, что можно спать спокойно, поскольку соседи, обладающие магическими способностями, все держат под контролем.

Но для юных магических дарований значение было куда глубже: это идиома звучала над тобой с самого младенчества; ее напевали в колыбельной у кроватки, она встречалась в детских стишках, пока твой пухлый кулачок еще неумело сжимал первую волшебную палочку и размахивал ей. Ты впитывал эти слова задолго до того, как учился понимать речь: они проникали в самое нутро, в ту часть сознания, что сформировалась еще до появления способности мыслить. Они первозданны и незыблемы; настолько очевидная истина, что подвергать ее сомнению казалось столь же бессмысленным, как и сомневаться в собственном бытии.

Именно так эти слова и обрушились на Алоуишу, поразив в самое сердце.

Хотя никто, ни обладатель магии, ни простой человек, не мог в полной мере выразить весь смысл фразы, волшебник-поэт Кассиус Центрификус все же попытался сделать это в шестнадцатом веке:

«Ведьмина подмога»: они приходят первыми и уходят последними; они облегчают боль и воодушевляют; они всегда готовы выслушать, поддержать и успокоить.

«Ведьмина подмога»: каждая из них выполняет свой долг; они не просят ни признания, ни награды; они приходят на помощь магическим братьям и сестрам и защищают своих немагических соседей, которые не могут постоять за себя сами.

«Ведьмина подмога»: они вдумчивы и проницательны; они добры и отзывчивы; они яростны и неукротимы; они – мудрецы, врачеватели и защитники.

Алоуише потребовался почти час, чтобы собрать все тринадцать вырезанных за день тыкв (включая крошечную Лисандру, светло-желтую жену троюродного брата Гримвальда), погрузить их в тачку, которую она оставила у задней двери, и в два завоза откатить по грунтовой тропинке в коттедж.

Возникли некоторые споры о необходимости присутствия тетушки Мэдж, но затем тетя свернула свою самую толстую и колючую лозу и запустила ее в самого громкого спорщика, троюродного брата Гримвальда, который каким-то невероятным образом умудрился побледнеть еще сильнее, после чего вопрос быстро решился.

Даже без лоз, теперь безобидно покоившихся рядом, как и у всех остальных, тетя Мэдж выглядела вполне способной управиться со всеми двенадцатью недоброжелателями. Фактически, когда Алоуиша наконец захлопнула сине-зеленую входную дверь, тяжело вздохнула и прислонилась к ней, сквозь волнистые стекла она уже слышала, как тетя Мэдж пыталась запеть «Что мы делали в стогах сена (катились, катились О!)», и потому заранее знала, что вскоре зелено-кремовая тыква единолично займет один из подоконников.

Когда Алоуиша уже собралась заняться другими делами, ее отвлекла небольшая черная птичка, с грохотом свалившаяся с неба на кованый садовый стол, взметнув облако перьев.

– Кроу! – крикнула она и бросилась по узкой мощеной дорожке к месту, где лежала дрожащая птица.

– Он смотрел прямо на меня, Ало! – прохрипела птица по кличке Кроу высоким, гнусавым голосом, который, по мнению Алоуиши, не мог исходить из существа с такими маленькими ноздрями. – Огромный! Он пытался меня убить!

Волна облегчения, перемежаясь жгучим гневом, пронзила Алоуишу, и на мгновение она замерла, не зная, обнять ли этого потрепанного вредителя или встряхнуть его. Кроу, казалось, уловил ее настрой: он напряг чешуйчатые черные лапки, закатил черные глаза-бусинки, раскрыл крючковатый клюв и застонал.

– Если ты таким образом пытаешься вызвать жалость, – сказала она, поправляя шляпу, которую грозил сорвать ветер, – то ты переигрываешь.

– Я мог умереть! – пожаловался Кроу, не сумев до конца утаить обиду в голосе. – Тебе все равно?

– Я уже говорила тебе, – сказала Алоуиша, – если бы они хотели тебя убить, у них было предостаточно возможностей еще до того, как я тебя нашла. И если ты действительно так боишься куролисков, то я не понимаю, почему тогда настойчиво продолжаешь возвращаться к ним в курятник.

«Курятник!» – подумала Алоуиша и ощутила подступающий к горлу ком паники. Она развернулась и зашагала обратно по грунтовой дорожке к постройке, радуясь своим коротким, нелепым коричневым кожаным сапогам, подходящим для неровной земли, но твердо решила по возвращении домой спрятать их среди мешков с компостом и ведер в прихожей.

Будучи ведьмой, формально она не имела права брать плату за услуги – ведьмину подмогу – поэтому в качестве благодарности за свои ботанические заклинания Алоуиша принимала все, от хрустящих булочек и кусочков масла до струн для скрипки, которой у нее никогда не было. В редких случаях, когда приезжала в город с тележкой, она с достоинством обменивала дары у других магов на различные полезные и необходимые ведьме вещи, такие как полироль для котла или услугу по перебалансировке палочки.

Платили ей золотом лишь за одно: ее куролиски высиживали изредка попадавшиеся драконьи яйца, поскольку некоторые виды могли вылупиться только таким путем, а природная тяга куролисков защищать сокровища превращала их в идеальных стражей.